Литература

Общирная подборка стихов Томаша Яструна, о котором в том же номере пишет Лешек Шаруга. "Если бы я должен был кратко охарактеризовать поэзию — и всё творчество — Томаша Яструна, я бы охотней всего использовал определение «личный лирический репортаж», в котором личные мотивы нераздельно сплетены с общественными".

"Если бы я должен был кратко охарактеризовать поэзию — и всё творчество — Томаша Яструна, я бы охотней всего использовал определение «личный лирический репортаж», в котором личные мотивы нераздельно сплетены с общественными". Лешек Шаруга пишет о Томаше Яструне. В номере также подборка стихов поэта.

«Публикация «Переписки» Тадеуша Ружевича с Зофьей и Ежи Новосельскими стала одним из самых любопытных литературных событий 2009 года. (...) Раскрытие Тадеушем Ружевичем частных сторон собственной жизни составляет особый успех Кристины Черни, которая уговорила автора предоставить доступ к его архивам», - о многолетней дружбе поэта и художника пишет Томаш Возняк. В этом номере «НП» вы найдете также статью Кристины Черни, посвящвнную беседам Збигнева Подгужеца с Ежи Новосельским.

«1956 год. (...) Все полны эмоций по поводу «секретного доклада Хрущева»(...). Почему именно сейчас, именно в данный момент преступления Сталина оказались преступлениями, и почему их разоблачает не кто иной как Хрущев, спец по депортациям? (...)То, что происходит в России, похоже на самоотравление ложью. Это «великое очищение» вызывает по меньшей мере подозрительность. Те же самые люди, тот же Хрущев, который депортировал миллионы поляков. И зло клеймится не как зло, а как ошибка». Предлагаем прочитать фрагменты «Дневников» Яна Юзефа Щепанского.

«Первый том «Дневников» Яна Юзефа Щепанского охватывает 1945-1956 годы. Это важный период в личной жизни писателя: женитьба, рождение детей, писание «в стол». И важный период в истории Польши: восстановление страны, воцарение коммунистов, ужасы сталинизма, аресты и процессы, всевластие цензуры, соцреализм в искусстве. Затем оттепель, надежды на перемены. Польский октябрь 56 го и запоздалый дебют писателя», - пишет Эльжбета Савицкая. В том же номере «НП» отрывки этих «Дневников».

«Костеша искренен, не грешит пустословием, самонадеянностью и фрондерством (а это обычное дело у пишущей братии). Основательность письма изобличает в нём мастера»,- пишет переводчик Андрей Базилевский о поэте Кшиштофе Костеше, чью подборку стихов публикует «НП».

«Мы встретились в краковской квартире поэта. За окном его комнаты — стена, увитая диким виноградом, который переливается всеми цветами осени. Трудно не испытать волнения при мысли, что он каждый день на нее смотрел…» - о Чеславе Милоше с Агнешкой Косинской, его личным секретарем, а также хранительницей квартиры и архива поэта в Кракове, беседует Данута Новицкая.

«Кшиштоф Костеша — отнюдь не новичок в поэзии, хотя его имени нет в топ-рейтингах литературного рынка. Последняя книга этого автора названа «Титул... был, но я его потерял». «Отсутствием» заглавия заявлено пренебрежение к формальной самопрезентации, в чем, конечно, есть момент артистической игры». О поэте и его поэзии пишет переводчик Андрей Базилевский. В номере также подборка стихов Костеши.

«Сегодня был дневной спектакль. История последних семи часов жизни Иисуса Христа. Он играл главную роль попеременно с другим исполнителем. (...)— Почему я сегодня не играю?(...) — Потому что ты недостоверен и неубедителен. К тому же у тебя живот! (...) — Живот! Да там одни мускулы! Давай... — он схватил режиссера за руку, — давай, ударь меня сюда! Ударь!.. — Я не собираюсь публично бить Христа ниже пояса.... Тем более тут, в коридоре.» «Новая Польша» предлагает фрагмент прозы Ежи Грузы, известного телережиссера и автора мнгоих художественных фильмов.

«На той, западной стороне Нисы солдаты вкапывают флагшток с бело-красным флагом, офицеры помогают, фотограф щелкает — каждый хочет сфотографироваться у знамени. Исторический момент! Когда-нибудь о нем будут писать в газетах, в книгах. Мы смеемся, радуемся — ветер! весна! Солнце играет на коричневых торсах саперов, они похожи на греческих борцов — на мгновение забываешь, что война еще не кончилась,» - читайте прозу Юзефа Хена.

«Ход времени не повредил ее поэзии, напротив — подчеркнул ее непреходящую ценность, и теперь — без колебаний утверждаю это — Свирщинская должна быть отнесена к крупнейшим поэтическим индивидуальностям в истории польской литературы. Полное собрание стихотворений, бесспорно, упрочит ее статус классика». Так об Анне Свирщинской писал Чеслав Милош в предисловии к книге А. Свирщинской «Поэзия» (Варшава, 1997).В том же номере «НП» подборка ее стихов в переводе Андрея Базилевского.

«Ход времени не повредил ее поэзии, напротив — подчеркнул ее непреходящую ценность, и теперь — без колебаний утверждаю это — Свирщинская должна быть отнесена к крупнейшим поэтическим индивидуальностям в истории польской литературы. Полное собрание стихотворений, бесспорно, упрочит ее статус классика». Так об Анне Свирщинской писал Чеслав Милош. «НП» прдлагает подборку ее стихов в переводе Андрея Базилевского.

Три современные русские поэтессы и три взгляда на современную Польшу. Читайте стихотворения Натальи Горбаневской, Марии Ватутиной и Наты Сучковой.

«... стихи Криницкого — как выстрел в сердце. Я часто задумываюсь над причинами силы этой поэзии, такой хрупкой и столь эффективной в защите того, что хрупко. Помимо художественного совершенства, причины я нахожу в особой нравственной перспективе Криницкого. В его стихах я прочитываю удивительное и прекрасное сочетание героической этики Конрада с широкой метафизической перспективой», - пишет А. Михник о поэзии Рышарда Криницкого и других поэтов «новой волны», а также о своем поколении.

«Гуляш из туруля» Кшиштофа Варги — своеобразный репортаж о сегодняшней Венгрии со множеством лирических, чаще исторических или даже кулинарных, отступлений. Может служить и путеводителем по стране и ее истории, по национальному характеру и национальной кухне – пишет Наталья Горбаневская в предисловии к фрагменту опубликованному в текущем номере «НП».

«Поэзия Рафала Воячека агрессивна, образно-экспрессивна, напряженно-эмоциональна и чувственна», - считает Лешек Шаруга. Проверьте – «Новая Польша» предлагает подборку стихотворений Воячека.

«Воячека нередко причисляют к течению, определяемому как «новая волна» или «поколение 68 го года», — так что его лирика должна быть созвучна поискам ровесников: Станислава Баранчака, Адама Загаевского. До известной степени так и есть: его диагноз реальности схож с критическим отношением к ней, заявленным в лирике протеста того времени. Но Воячек в жестокости своего диагноза гораздо резче». О поэзии Рафла Воячека пишет Лешек Шаруга, а в номере можно также прочитать подборку стихотворений поэта.

«В беседах с писателями мне было интересно больше всего, чтo русские коллеги знают о загранице. Уже после первого обмена мнениями понятно, что обе стороны оскорблены прессой. Единственная разница между нами, полагаю: что наша бульварная пресса бранит Россию, а они верят во всё, что напишут «Правда» или «Известия», - о поездке в Россию и беседах в польском посольстве читайте в воспонинаниях Атнония Слонимского.

«Публикации, о которых пойдет речь, тематически подразделяются на три группы: «туристическую» литературу, воспоминания людей, работавших в СССР, и тюремные хроники. Воспоминания и репортажи объединяет одно — стремление на основе собственных наблюдений найти ответ на вопрос: что происходит в новой России и что думают ее жители? Эти свидетельства, несомненно, были для своего времени важным источником информации», – o поисках правды об СССР в польском репортаже межвоенных лет пишет Ян Гондович.

Когда возникает вопрос о социальной цене «святого эксперимента», свидетелем которого он стал, Лакомский не сомневается, что это в сущности массовое истребление. В «диктатуре пролетариата» этот социалист усматривает преступление против человечества» - пишет Ян Гондович о Станиславе Лакомском и его репортажах из СССР, фрагмент которых публикует «Новая Польша».

«Одно из самых важных течений польской общественной жизни после 1989 го — несомненно, восстановление региональной самобытности. ... Централизованная до тех пор культурная жизнь претерпела децентрализацию, что можно видеть и в оживленном журнальном движении, где Варшава перестала играть свою прежнюю роль. Ныне прибавился новый ежеквартальный журнал «Ближа», первый номер которого вышел в Гдыне», - о чем пишет Лешек Шаруга.

Обширная подборка стихотворений Юзефа Лободовского в переводах Андрея Базилевского.

«Хотя Юзеф Лободовский известен прежде всего как переводчик литературы украинской, в его обширном творчестве, связанном с восточнославянской тематикой, выделяются и поэтические произведения, посвященные России, а также переводы русской литературы». Именно русская тема в жизни Лободавского является предметом статьи Ивана Матковского.

«Я стараюсь выделить, обвести контуром это сплетение болезненных вопросов и, когда это хоть частично удается, прихожу к выводу: существует нечто такое, что можно бы назвать специфическими военными переживаниями, и это какой-то механизм, о котором можно рассуждать, подобно тому как рассуждают о любовных переживаниях или о механизме жестокости. (...) Я мало знаю о своем и чужом опыте войны и остановился только над тем, как описал его Толстой». Читайте размышления Чеслава Милоша, записанные в 1942 г.

Один из самых интересных текстов в последней книге Яна Польковского — стихотворение «Смешение языков», - считает Лешек Шаруга. Именно это стихотворение открывает подборку стихов поэта, предложенную «НП».

«Перед отъездом андерсовцы должны были раздать нам, отвергнутым, свое сверхкомплектное обмундирование — полностью, с сапогами, носками, шинелями и одеялами. Пришел капрал. Мы стояли в шеренге. Капрал осматривает нас, остановился передо мной, поглядел и говорит: «Ты». Это был самый драматический момент в моей жизни. Без сапог бы мне не выжить, дело шло к зиме. Я сразу переоделся, старое тряпье отнес к реке — конец этому — и смотрел, как оно плыло. В армию я не попал, но у меня есть красивые снимки в этом мундире». Писатель Юзеф Хен рассказывает о своей жизни.

«Этот поэт по-своему продолжает течение гражданской поэзии, представленное его собратьями из «поколения 68 го года» (они были чуть старше), однако гражданственность, так же как в творчестве его ровесника Бронислава Мая, у него лирически преобразована». О творчестве Яна Польковского, чья подборка стихотворений также помещена в номере, пишет Лешек Шаруга.

«Европе есть смысл не забывать, что во времена величайшего «мрака средневековья» на востоке, в Великом Новгороде и Киеве, развивалась своя великолепная цивилизация, которая на несколько ступеней опережала европейскую культуру.( ...) Книга Стефана Братковского — как раз такая попытка восстановить память об истории Руси и демифологизировать ее. И в первую очередь — историю Великого Новгорода». О новой книге Стефана Братковского «Атлантида — так близко» пишет Славомир Поповский.

«Новая Польша» предлагает отрывок из книги Стефана Братковского «Атлантида — так близко», содержащей полную историю Великого Новгорода, над которой автор, как он сам утверждает, работал на протяжении 25 лет. Обращаясь к читателю, Братковский говорит: «Это должна быть книга, преднамеренно носящая вызывающий характер, книга актуальная и очень политическая, — если только мне удастся оживить, в меру своих скромных возможностей, эту Атлантиду, республику тысячелетней давности, такую важную для сегодняшнего дня. Речь идет о шансах на иной облик одного из крупнейших народов мира. Иными словами, вопрос в том, удастся ли отыскать иное прошлое России... Пожалуйста, читайте эту книгу именно так».

«В соответствии с ходатайством общественного обвинителя рассматривается дело гражданина Станислава Понятовского. Прошу стороны занять свои места. Присутствует ли господин обвинитель?», - советуем прочитать необычный текст 15-летнего ученика гимназии - Станислава Закрочимского.

Роман Яцека Бохенского «Тиберий, император» — третья часть триптиха, в состав которого входят романы «Божественный Юлий» и «Назон, поэт». Свою книгу автор начал писать в октябре 1970 г., после чего прервал работу и вернулся к ней в 2005 г.; в конце 1970 х он печатал отрывки из романа в неподцензурных журналах «Запис» и «Пульс». Книга опубликована в Польше в 2009 году. На наших страницах – бумажных и виртуальных – отрывок из книги.

«Книгу открывает представленный нам рассказчиком-экскурсоводом проспект некоего «бюро путешествий», которое предлагает читателю довольно-таки изощренное в эротическом плане пребывание на Капри времен Тиберия, то есть в первые десятилетия после Рождества Христова. Тиберию приписывали создание мира сексуальных оргий . (...) И, разумеется, не оные оргии — главная тема книги Бохенского.» О романе Яцека Бохенского «Тиберий, император» пишет Лешек Шаруга.

Подборка стихов Богдана Задуры, о котором в том же номере «НП» Анна Калужа пишет, что его «вдохновляет идея обновления и дальнейшей перестройки литературной традиции. Что интереснее всего, он сам в некоторой степени живое доказательство ее существования. Выступая в разных ролях: поэта, прозаика, очеркиста и критика, — он уже около сорока лет ведет двойную жизнь и как герой, и как активный наблюдатель польской литературной сцены.»

«Богдан Задура — это прежде всего человек, несущий ответственность за громадное количество новых решений в польской поэзии; особенно за введение в поэтический обиход разговорного, в самом широком смысле, языка. (...) Именно в умении улавливать разные пласты языка, из которых складывается действительность, и состоит феномен Задуры», – пишет Анна Калужа.

«Образы Италии» Муратова — это произведение на все времена, но в современном сознании оно отсутствует, словно бы Муратова никогда не существовало. Но Муратов как раз существовал — исчезла Россия, в которой он родился и рос». О Муратове, о восприятии книги Муратова в Польше, о посвященном ему эссе Клайва Джеймса, пишет Войцех Карпинский: «Текст Клайва Джеймса вдохновляет меня: и другие думают, что великая книга Муратова должна стать достоянием европейской культуры.»

Фрагмент книги о московском детстве автора. Сам Анджей Мандальян в интервью в том же номере «НП» сказал: «А почему я написал? Это было желание понять собственную биографию. Понять и показать, каким путем развивалось мое сознание с детских лет. Почему я делал такой, а не другой выбор? Что было моей id?e fixe? Обо всём этом — в «Красном оркестре». Но это рассказ не о страшном детстве, а о том, как кристаллизовались мои взгляды и позиция, почему и под воздействием чего.»

«Такое было время. Собственно, время смерти. Еще не той, военной, а этой, ежедневной. И с этим надо было жить. А как — неизвестно... Я не мог с этим смириться, бунтовал. И, конечно, выражением этого бунта для меня тогда стало писание стихов». Анджей Мандальян расказывает о своем московском детстве и дальнейшей судьбе.

«Есть люди и труды человеческие столь могучие, что они побеждают смерть, продолжают жить среди нас и oбщаться с нами. (...) Словацкий среди нас — как живая правда жизни» – при захоронени останков Словацкого на Вавеле говорил Юзеф Пилсуский.

200-летие со дня рождения Юлиуша Словацкого «Новая Польша» отмечает публикацией блока посвященных ему материалов. В частности произведений самого Словацкого - стихотворения «Погребение капитана Майзнера» и IV-й главы из поэмы «Ангелли».

200-летие со дня рождения Юлиуша Словацкого «Новая Польша» отмечает публикацией блока посвященных ему материалов. Кроме стихотворения «Погребение капитана Майзнера» и IV-й главы из поэмы «Ангелли» самого Словацкого, рекомендуем также прочитать стихотворение Юлиана Тувима «Похороны Словацкого».

200-летие со дня рождения Юлиуша Словацкого «Новая Польша» отмечает публикацией блока посвященных ему материалов. В частности произведений самого Словацкого - стихотворения «Погребение капитана Майзнера» и IV-й главы из поэмы «Ангелли».

«Неужели Словацкий стал садовником, причем удивительным садовником, который постоянно ест то, что дает его сад, а волшебный сад не оскудевает? А может, это шифр? Просматриваю все комментарии и биографии. Но куда уж ученым профессорам заниматься такими глупостями. О луковицах нигде ни слова» - о загадочных «Луковицах» Словацкого пишет известный критик и литературовед Ян Котт.

«Смерть есть абсолютная тайна — об этом писали многократно. Факт таков, что, когда она придет ко мне, я ничего не смогу рассказать о ней другим. Видимо, это момент глубочайшего одиночества, разрыв всяческих контактов, разрыв внезапный, неотвратимый и необратимый, смысл которого невозможно выразить.» Новая Польша» публикует фрагмент главы из последней книги скончавшейся в 2009 г. Барбары Скарги «Метафизический терцет».

«Она была личностью, в которой мудрость философа сочеталась с опытом человека, прошедшего через страшные вещи, знавшего цену словам, жизни и человеку. Опыт ГУЛАГа и философская сила интеллекта давали ей ту исключительную мудрость, которая не всегда сопутствует профессии философа», - написал о Барбаре Скарге о. Адам Бонецкий. Опыт ГУЛАГа она описала в воспоминаниях «После освобождения... (1944-1956)». Глава, из которой взят публикуемый отрывок, рассказывает о работе на лагерном кирпичном заводе.

В этом номере «Новая Польша» публикует последние произведения скончавшегося в июле 2009 г. профессора Лешека Колаковского: две философские миниатюры, исполненные, как всегда, мудрости и остроумия.

«В поисках нового языка, способного выразить его отношение к миру, Юлиан Корнхаузер, один из самых видных представителей «поколения 68 го» в польской литературе, обратился — и, может быть, полнее, чем другие его ровесники, — к языку «рядовых людей», чтобы обнаружить в нем смирение и апатию, ознаменовавшие их жизнь. Это наблюдение оказалось столь же верным как в 70 е годы, так и сегодня, в изменившихся историко-политических условиях, о чем свидетельствуют его последние сборники». О поэзии Корнгаузера пишет Лешек Шаруга. В том же номере стихи в переводе Натальи Горбаневской.

«Он был драматургом, прозаиком, философом, художником (можно менять порядок этикеток, в зависимости от пристрастий и взглядов на искусство). Он был свидетелем событий 1917 г. в России. Боялся революции и был революционером — во всяком случае, в теоретических текстах и драмах.» В годовщину смерти Виткация «Новая Польша» публикует подборку посвященных ему воспоминаний, стихотворений и эссе.

Подборка стихов Юлиана Корнгаузера, одного из самых видных представителей «поколения 68-го» в польской литературе, в переводе Натальи Горбаневской. В том же номере о поэзии Корнгаузера пишет Лешек Шаруга.

Казимеж Вежинский – по мнению некоторых поэтов и критиков (напр. Херберта, Якобсона) - один из самых замечательных польских поэтов. «Новая Польша» предлагает подборку стихотворений 1925-1969 гг. в переводе Святослава Свяцкого. В том же номере проза, а также биографическая справка, написанная Чеславом Милошем.

«Три месяца спустя я прочитал «Воскресение» Толстого, мою первую книгу по-русски. Столько времени мне понадобилось, чтобы овладеть этим прекрасным и совсем мне в то время неизвестным языком. Я начал его учить немедленно по приезде в лагерь военнопленных в Рязани», - пишет Казимеж Вежинский в книге «Записки поэта», фрагмент которой мы предлагаем. В том же номере подборка его стихотворений, а также биографическая справка, написанная Чеславом Милошем.

«Юношескую безмятежность «Скамандра», быть может, лучше всех воплотил Казимеж Вежинский. В кафе «Под Пикадором» и в журнале «Скамандр» он покорял публику стихами, которые были вспышкой чистой радости. Около 1930 г. у него начал проявляться возрастающий интерес к общественным вопросам, а нервная риторика его стихов демонстрировала возврат к польскому романтическому наследию», о своем старшем коллеге пишет Чеслав Милош. (Из книги «История польской литературы». Краков: «Знак», 1995.) В том же номере подборка стихотворений Вежинского, а также фрагмент прозы.

«Европеец из Лодзи» — это рассказ о жизни, которую в какой-то момент пришлось начинать заново. (...) Это не только воспоминания об интересной жизни и необыкновенных встречах, это свидетельство страшного, отмеченного войной опыта. Марек Радзвон пишет об изданныхв польше воспоминаниях Карла Дедециуса, переводчика и пропагандиста польской литературы.

«Мои переводы с польского на сегодняшний день разошлись в двух миллионах экземпляров. Для страны с 80 миллионым населением это не так много, но и не так уж мало. Немецкие поэты читают и цитируют польских авторов весьма часто и с большим уважением», - говорит Карл Дедециус, крупнейший немецкий пропагандист современной польской литературы, директор Института польской культуры в Дармштадте в интервью, в котором рассказывает о своей жизни и о литературе.

«Сюрреалистическое видение открывает перед нами мир, у которого нет границ. Начинается великое приключение сознания, познающего себя и действительность. Воображение создает поток образов, ассоциаций, видений. Возникает вопрос: что здесь внутреннее, а что внешнее, что субъект, а что — зеркало, отражающее того, кто смотрит?» - так пишет о поэзии Ярослава Маркевича Ивона Смолька. Стихи в переводе Андрея Базилевского.

«Одно из важнейших явлений последнего двадцатилетия — активность авторов старших поколений, прежде всего Чеслава Милоша, Тадеуша Ружевича, Виславы Шимборской, Ежи Фицовского, Збигнева Херберта, Юлии Хартвиг, а также Анджея Мандальяна, Казимежа Хофмана, Людмилы Марьянской. Большие мастера не только подтвердили свой высокий художественный уровень, но сверх того открыли в лирике новые пространства мысли. Это созвездие поэтов несомненно решающим образом, хотя каждый по-своему, повлияло на динамику поэтического дискурса,» - считает Лешек Шаруга.

«Это мир, отданный во власть отчаянию, здесь можно верить лишь в то, что «кто-то рождается, а потом его надо похоронить». Первая задача, которую ставит перед собой герой этой поэзии, — уговорить себя быть свободным», - о поэзии Ярослава Маркевича пишет Ивона Смолька. В номере также подборка его стихотворений в переводе Андрея Базилевского.

«Россия сегодня — большой гибрид. Всякому периоду трансформации свойственно смешение элементов старой и новой системы. Мы можем определить только некоторые силы, оказывающие влияние на форму этого гибрида. В первую очередь это персональные связи и взаимопроникновение мира политики и экономики, а также деление на центр и регионы и вообще разделения, касающиеся разных сторон жизни.» Текст составлен из фрагментов интервью Рышарда Капустинского, которые писатель давал в разное время.

«Я ничего не менял. Как было тогда записано, так и осталось. Точная картинка увиденных «снизу» событий, которые начались с израильско-арабской шестидневной войны и лавиной прокатились по Польше, найдя свое выражение в антисемитской кампании, развязанной ПОРП, эффектно усиленной шумихой вокруг «Дзядов», студенческими сходками и забастовками во всех университетах. Это было время, когда в обществе бурлили страсти. Творилось и позорное, и благородное. Малое и большое сталкивались постоянно. Для многих поляков это был экзамен на человечность..» Таким предисловием прозаик Марек Новаковский открывает свою книгу – записки 196701968 гг., фрагменты из которой публикует «Новая Польша».

«И была любовь в гетто» - так озаглавлена последняя книга Марека Эдельмана, последнего из оставшихся в живых руководителя восстания в Варшавском гетто, участника варшавского восстания 1944 года, деятеля демократической оппозиции времен ПНР, активный участник общественной жизни нынешней Польши. Эта книга состоит из рассказов, которые со слов Эдельмана записала Пауля Савицкая. Фрагмент книги в переводе Натальи Горбаневской помещает «Новая Польша».

Публикуемый текст — сокращенное вступление к первому итальянскому изданию «Бесед с палачом» Казимежа Мочарского. Мочарский был деятелем антигитлеровского подполья и бойцом Армии Крайовой. Те, кто сражался за свободную Польшу и избежал гитлеровских тюрем, после войны попали в тюрьмы в Польше, управляемой коммунистами. В камере Мочарский застал двух немцев, обвиняемых в гитлеровских преступлениях.

Рецензия на книгу Изабеллы Малей «Эрос в русском символизме. Философия — литература — искусство» (Вроцлав: Изд-во Вроцлавского университета, 2008).

«Что после двоеточия — молчание? Белое пространство без единого записанного знака? Финал предыдущей книги Виславы Шимборской невозможно прочесть однозначно», - о последней книге Шимборской пишет Лешек Шаруга. А здесь - ее новые стихи.

«Что после двоеточия — молчание? Белое пространство без единого записанного знака? Финал предыдущей книги Виславы Шимборской невозможно прочесть однозначно», - о последней книге Шимборской пишет Лешек Шаруга. А в «НП» - новые стихи.

«Опубликованное в 1987 году на страницах «Тыгодника повшехного» знаменитое эссе «Бедные поляки смотрят на гетто» вызвало одну из самых оживленных дискуссий того времени. Речь в этом тексте, отсылавшем к стихотворению Милоша «Campo di Fiori», шла не только о том, что поляки несут долю ответственности за зло, каким явилась пассивность перед лицом Катастрофы, но также и о переосмыслении стереотипа поляка как невинной жертвы истории»- пишет Александр Вирпша о. Отрывки эссе Яна Блонского посмертно перепечаталав «Газета выборча». Эти отрывки предлагает «Новая Польша».

«Ян Блонский (1931-2009) — один из немногочисленных литературных критиков второй половины ХХ века, чьи размышления о литературе неотделимы от размышлений о Польше и судьбах поляков. (…) Не вызывает сомнений, что именно проблеме польской идентичности Блонский уделял главное внимание. (...) Однако, сосредотачиваясь на проблеме польского духа, Блонский не ограничивался сугубо литературоведческим анализом», - пишет о скончавшемся в 2009 г. авторе знаменитого эссе «Бедные поляки смотрят на гетто» Александр Вирпша.

Его суждения о литературе порой бывали крайне резкими, мнение об общественных деятелях — весьма предвзятым. В политических пристрастиях — иначе их и не назовешь — он не раз шел против течения. В своих левых взглядах, почти старомодных в силу присущих им рационализма и социального сострадания, он был неуступчив. Политическому снобизму, пустоте громких фраз он тоже не потворствовал. Общие идеи Федецкий считал атрибутом мещанина. О выдающемся переводчике и поэте пишет Адам Поморский.

Этот сразу внушающий уважение том — «Не клонил головы я пред силой. Антология белорусской поэзии с XV по XX век» (Вроцлав, 2008) — попал к читателям благодаря Коллегии Восточной Европы имени Яна Новака-Езёранского, которая осуществила данное, привлекательное с разных точек зрения издание.

«Можно назвать эту книгу исповедью. Для меня это скорее документальный репортаж в форме воспоминаний, чем некое подведение итогов. Возможно, немного сентиментальный, немного забавный, иногда трудно воспринимаемый теми, кто рос в условиях свободы. Эта книга наверняка затрагивает важные аспекты, помогающие понять послевоенные отношения между поляками и русскими, а также напряженность сегодняшнего дня.» О книге Виктории и Рене Сливовских «Россия, наша любовь» пишет Мартин Войцеховский.

«Читая трехтомный прозаический цикл «На высокой полонине», я всегда испытывал желание наделить Станислава Винценза званием лирника. А лира отсылала к Гомеру. (...) И трудно не думать о том, что его сочинения разделят судьбу сочинений Гомера, оставаясь памятником словесности, который читают немногие, хотя ценится он высоко.» Лешек Шаруга пишет о творчестве выдающегося польского прозаика и эссеиста Стенислава Винценза (1888-1971).

«Я нашел в этой поэзии реализацию моих неисполненных стремлений. Дело было не во вкусе подлинности вещей и природы. В другом я завидую людям Януша Шубера — тем его героям, которые как бы незаметно преодолевают всё новые границы: между реальной жизнью и памятью, между памятью и воображением, между воображением и произведением.» О творчестве Януша Шубера и своем очаровании его поэзией пишет поэт, критик и историк литературы Яцек Лукасевич. В том же номере подборка стихов Шубера.

Януш Шубер (1947) родился и живет в Саноке. Пишет стихи с конца 1960 х, но публиковать их начал только в 1994-м. «Новая Польша» предлагает подборку стихотворений Януша Шубера в переводах Андрея Базилевского. «Шубер явился в литературу сформировавшимся поэтом, с собственным видением мира и репертуаром тем»,- пишет о нем в том же номере поэт, критик и историк литературы Яцек Лукасевич.

Зигмунт Герц, мой друг и Четвероязыкие хлопоты – «Новая Польша» предлагает два очерка Константы Еленского, о котором в том же номере пишет Павел Бем: «Сотрудничество с «Культурой» оказало решающее влияние на формирование Еленского как критика и эссеиста. Характер текстов Еленского на страницах «Культуры» тесно связан с линией журнала, всесторонне рассматривавшего перемены в Польше и Европе, знакомившего польского читателя с культурой и общественно-политической мыслью Запада. Широкий спектр тем, которые затрагивал Еленский, быстро зарекомендовал его как весьма разностороннего писателя.»

Известный полонист, вышедший на пенсию профессор Ягеллонского университета Генрик Маркевич продает свою огромную, насчитывающую около 40 тысяч томов библиотеку. Ее постепенно выкупает «Ксенжница Поморская» — Щецинская публичная научная библиотека. О книгах и об истории библиотеки с ним беседует Малгожата Немчинская.

«Неиспользованный гений» — писал о нем Стефан Киселевский. Солдат армии Андерса, после войны вошедший в тесный круг сотрудников парижской «Культуры», преданный пропагандист творчества Гомбровича, переводчик, журналист, полиглот — кем был один из самых выдающихся польских эссеистов, посол польской культуры в Европе Константы Еленский? На этот вопрос старается ответить Павел Бем.

«С недавнего времени на прогулку по Варшаве можно отправиться, захватив с собой литературный путеводитель. Это дает возможность увидеть город глазами поэтов, писателей, «текстовиков» и бардов различных литературных эпох. Произведения и имена их авторов, использованные создателями «Варшавского литературного путеводителя», складываются в своего рода «план» города.» О книге пишет Галина Дубик.

Из многочисленных ритмов, пульсирующих в нашем организме, биение сердца нам ближе всего. Может, потому что оно всегда было опознавательным знаком жизни — как биологической, так и чувственной. Не с тем же ли самым сосредоточенным вниманием вслушиваются в биение сердца врач у пациента и писатель у героя романа? И не у них ли оба — и врач, и писатель — заимствуют слова для определения их состояния, говоря, что сердце колотится в груди, трепещет или замирает? «Новая Польша» предлагает фрагмент из книги профессора Анджея Щеклика «Катарсис. О целебной силе природы и искусства» Ритм сердца

24 октября 2008 года в Люблинском университете им. Марии Кюри-Склодовской состоялась торжественная церемония присвоения Наталье Горбаневской степени почетного доктора этого вуза. Наталья Ворошильская рассказывает о событиях этого дня, а кроме того «Новая Польша» публикует «Докторскую лекцию» Натальи Горбаневской и рецензии профессоров Ежи Помяновского, Жоржа Нива и Томаса Венцловы.

«Нет другого писателя, которым бы так же восхищался Запад. Ни о ком там не отзывались столь же благоговейно. Герои Достоевского вошли в западную литературу и живут в ней по сей день - не как уважаемые, но попахивающие нафталином фигуры, а как личности, чьи проблемы остаются насущными для современников. Сам Достоевский о Западе всегда писал с презрением и ненавистью, осуждал Тургенева за то, что тот преклонялся перед Европой, на весь Запад смотрел как на окраину своего огромного отечества. Вся история литературы последних пятидесяти лет - по сути, история приближения и отдаления от Достоевского». В «Новой Польше» - биографическая статья Януша Майхерека об Адольфе Рудницком.

Нет другого писателя, которым бы так же восхищался Запад. Ни о ком там не отзывались столь же благоговейно. Герои Достоевского вошли в западную литературу и живут в ней по сей день - не как уважаемые, но попахивающие нафталином фигуры, а как личности, чьи проблемы остаются насущными для современников. Сам Достоевский о Западе всегда писал с презрением и ненавистью, осуждал Тургенева за то, что тот преклонялся перед Европой, на весь Запад смотрел как на окраину своего огромного отечества. Вся история литературы последних пятидесяти лет - по сути, история приближения и отдаления от Достоевского — пишет Адольф Рудницкий в эссе 1956 года.

«Думаю, мне повезло в жизни. Я действительно занимаюсь тем, что люблю. Поэтому я всегда получала — и продолжаю получать — удовольствие от того, что делаю», говорит Ксения Старосельская, лауреат премии «Трансатлантик», присуждаемой выдающимся переводчикам, издателям, т.е. популяризаторам польской литературы за рубежом. С ней беседует Наталья Ворошильская.

Мнение, вынесенное в заголовок, обходится без вопросительного знака, коим неловкие журналисты снабжают известия о событиях, которые — как учит нас чтение сегодняшней прессы — считаются спорными. Нет никакой спорности уже в самом явлении симбиоза поэзии с наукой. Я утверждаю, что одно лишь послесловие Натальи Горбаневской к ее книге «Полдень» отвечает требованиям к образцовому научному труду, - написал профессор Ежи Помяновский по поводу присвоения Наталье Горбаневской степени почетного доктора.

«Поэтический голос Натальи Горбаневской — голос детский, но упорный; без выспренности, но настойчивый; насмешливый, но верный себе на протяжении полувека. Это человек сопротивляющийся. Тот, кто говорит «нет» насилию, единогласию, власти, палачу, психиатру, вооруженному нейролептиками. Она — поэт сопротивления, но отнюдь не трехгрошовый оратор. Скорее она рассказчица стихов детям. Ее голос, стреноженный невидимыми путами, — это голос, который говорит о страдании и, говоря, унимает страдание.» Так о Горбаневской еишет профессор Жорж Нива.

Стихотворение священника Сергея Геннадьевича Круглова (с 1998 г. служит в Спасском соборе Минусинска Красноярского края) навеянное фильмом Вайды «Катынь».

«Кшиштоф Гоздовский пишет свои тексты с тем, чтобы они пелись: лирика у него — всегда в сопровождении лиры. Песенка — та, которую называют поэтической, а только так можно определить произведения Гоздовского, — это лирическое повествование.» Так о Гоздовском пишет Лешек Шаруга, а «Новая Польша» предлагает подборку его стихотворений.

«Песенка — та, которую называют поэтической, а только так можно определить произведения Гоздовского, — это лирическое повествование, - пишет Лешек Шаруга. – Так это выглядит в творчестве польских бардов, таких как Яцек Качмарский, Войцех Млынарский, Ионаш Кофта, Яцек Клейф или Роман Колаковский. Можно, конечно, назвать еще легион «песняров», обратиться к глубоким традициям рубежа XIX-XX веков.»

«Лирику Криницкого относят к тому течению “лингвистической поэзии”, которое сосредоточено не только на языковой игре, а прежде всего занято критикой языка. Причем дело тут не только в критике официального языка, не только в том, чтобы обнажить — как было прежде всего в момент дебюта или после введения военного положения — ложь официальной речи, но и в критике языка как орудия познания.» О Рышард Криницком пишет Лешек Шаруга.

Криницкий пишет редко и осторожно, взвешивая слова, иногда годами дорабатывая свои произведения, создавая их новые варианты. «Новая Польша предлагает подборку его стихотворений 60-80-х годов в переводе Андрея Базилевского.

„Ушел человек эпохи, который самой мрачной части XX века дал точное имя. И никакие разговоры на тему его более поздних взглядов не в состоянии затмить то огромное впечатление, которое он произвел своими книгами о советских лагерях и о том, чего весь мир не заметил”. Об Александре Солженицыне пишет его польский переводчик – Ежи Помяновский.

Бжозовский умер молодым, затравленный собственными товарищами - обреченный на изгнание и забвение, но всем своим творчеством, смелыми идеями, новаторскими произведениями он завоевал себе выдающееся место в истории польской литературы. Если читатели нашего журнала - пишет Ежи Помяновский - пожелают принять участие в нашей дискуссии, редакция “Новой Польши” сочтет это еще одним важным доказательством духовной общности польской и русской интеллигенции.

Для современной русской интеллигенции роман “Пламя” мог бы и сегодня представлять интерес как отражение польского (полного энтузиазма!) взгляда на существовавшее в России более 120 лет назад движение народовольцев.

Требования, которые Бжозовский предъявляет к польской душе и польской литературе - пишет Петр Мицнер, - актуальны и долго еще будут актуальными. Травля, жертвой которой он стал (подозреваемый в сотрудничестве с охранкой), к сожалению, остается у нас охотно применяемой стратегией. Пытаясь защищаться, писатель спрашивал: “Разве общественным мнением в стране уже управляет департамент полиции?” Вопрос был и остается риторическим.

«Подвергая ревизии весь XIX век, извлекая прежде всего проблемы первой его половины, нерешенные и отложенные или заслоненные, Бжозовский стал как бы реваншем, поспешным, иногда неловким, за всё то, что ни уст, ни перьев до тех пор не знало». В качестве фона для дискуссии о Станиславе Бжозовском «НП» предлагает отрывки из книги Чеслава Милоша.

«Обвинение в сотрудничестве с охранкой “прикончило” его идеально. Если он за внутреннее обновление Церкви - предатель. Если он хочет, объединяя разум и труд, отказаться от косного деревенского польского духа - предатель. Если он не любит свой народ безоговорочно, а предъявляет ему требования: созидать, самосовершенствоваться, внутренне меняться - ну тут уж точно предатель!». В дискуссии о Станиславе Бжозовском - голос Мацея Войтышко.

«Писателем, как известно всем и всюду на протяжении уже ста с лишним лет, становятся ради того, чтобы получить Нобелевскую премию по литературе. Пишущим по-русски особенно отчаиваться еще, может, и не приходится (в конце концов, у них есть свой Букер и еще 160 ежегодных литературных премий), но все-таки они отдают себе отчет в том, что настоящую nobilitas и настоящие деньги приносит только изобретатель динамита.» О современной русской литературе пишет профессор Тадеуш Климович.

«Прошло 55 лет со дня его смерти, а молодежь по-прежнему что-то для себя находит в вымышленных им мирах, предпочитая бессмыслицу смыслу, и так же, как он, издевается над пафосом, каковым некоторые любят украшать важные дела мира сего», - так в том же номере «НП» пишет о Галчинском и его поэзии Магда Умер, польская певица, замечательная исполнительница песенной поэзии.

“Трудно угадать намерения писателя. Возможны два решения. Либо последняя книга Хена, сочетающая в себе морализаторский и тенденциозный романы, — это просто чтиво, либо это (...) провокационное выступление”, - пишет один из рецензентов о книге Хена. Судите сами: франменты книги в переводе Ксении Староскльской предлагант «НП».

«Вчера я вернулась из Пране на Мазурских озерах, где находится самая знаменитая в Польше лесная сторожка. В ней провел свои последние годы необычайный поэт, переводчик и юморист, которого открывают всё более молодые поколения», - о Галчинском и его поэзии пишет Магда Умер, польская певица, замечательная исполнительница песенной поэзии.

"К середине нашего столетия канон исследований Достоевского прочно установился, так что появление каких-то новых направлений, кажется, едва ли возможно. Сегодня, что бы нас ни интересовало - взгляды писателя, или его стилистические приемы и структура его романов, мы видим, что практически каждый метод исследования хоть одним из наших предшественников да опробован. Таким образом, Достоевский, как и Ницше, был открыт и оценен в первой половине XX столетия. Именно в это время он достиг того положения, которое занимает сейчас, и именно тогда он был признан предшественником нового направления в европейской литературе и философии". В "НП" - перевод англоязычного эссе Чеслава Милоша.

"Если б я должен был указать главную черту этой поэзии, - пишет о поэзии Загаевского Лешек Шаруга, - я сказал бы, что это “поэзия раздумья” — внимательной, иронически отстраненной рефлексии, которая собирает вокруг неуловимого, но неустранимого центра явления, по видимости распылённые во времени и пространстве." "Новая Польша" публикует небольшую подборку новых стихов Загаевского.

"Что важнее — поэзия или жизнь? Эти стихи отменяют подобные вопросы. Когда я их читаю, я вижу молодого поэта, который пишет стихотворение “Старик Загаевский”, и оно начинается фразой: “что думает старый Загаевский, читая стихи молодого Загаевского”: молодой поэт вдруг понял, что — как в стихотворении “Жизнь — это не сон” — “стрелки над нами стали / вращаться всё быстрее”." О поэзии Загаевского пишет Лешек Шаругаю

Стихотворение Лешека Длугоша, посвященное Яну Кохановскому. Лешек Длугош записал пластинку, на которой он исполняет стихи Кохановского.

"На берегах Вислы принято считать, что XVI век — для поляков век золотой. Если изобразить на пиктографической карте военную мощь этого золотого для Польши времени, развитие городов, культуры и вообще прогресс цивилизации, то где-то в центре, несомненно, должна оказаться фигура достойного мужа, сидящего за столом с гусиным пером в руке." О Яне Кохановском пишет краковский поэт Лешек Длугош.

«Кохановский умел замечательно выстроить форму своих произведений. Придать им содержательную весомость, художественную экспрессию, силу эмоций. Как никто до него и мало кто потом, он владел искусством концентрации смысла, эффектной концовки,» - пишет Лешек Длугош, поэт, а также исполнитель стихотворений Кохановского, к которым сочинил музыку. «Новая Польша» предлагает подборку стихотворений Яна Кохановского, а к номеру прилагает диск.

«Как выглядит современная поэма? Может, именно так, как “Бложь” Лешека Шаруги. Это некое целое, и в то же время и не целое, ибо состоит из 222 пронумерованных фрагментов, ни один сюжет не находит концовки и читатель может его сам себе додумывать, спорить с автором, комментировать», - так Петр Мицнер пишет о последней книге Лешека Шаруги, из которой мы прелдагаем небольшую подборку.

«Всем известно – пишет Виктор Язневич в литературном очерке – что выдающийся писатель Филип Дик в 1970‑е писал доносы в ФБР на Станислава Лема, предполагая, что за Лемом стоит целый комитет, деятельность которого направлена на подрыв устоев США. Одним из аргументов было утверждение, что не может один человек писать столькими различными стилями. Но что бы Дик сказал, если бы в своей аргументации он додумался до следующего: что “St. LEM” - как подписывался писатель - это не имя-фамилия человека, а псевдоним, образованный от начальных букв фамилий основных фигурантов коммунизма: Сталина, Ленина, Энгельса и Маркса. И, кроме того, название самого известного романа Лема “СОЛЯРИС”, если переставить буквы, преобразуется в “Л.РОССИЯ”, где “Л” может обозначать многое: от “Лем” до “люблю”. Ну разве в связи с вышеуказанным Ст. Лем может быть не популярным в СССР (России)!?»

«Я долгое время Чехова избегал: он мне казался автором слишком классичным, заезженным, отработанным. (…) И только во время работы со студентами я почувствовал, сколько в Чехове вещей странных, сумасшедших, какой абсурд, сюрреализм он видел в человеческой природе. (…) Мне вдруг открылись ситуации, в которых можно идти в Чехове напролом.» Наталья Якубова беседует с режиссером Кристианом Люпой.

«Шаруга играет на множестве инструментов. Он использует точные цитаты из классиков, преобразует их, подражает, передразнивает. Он утверждает, что не боится влияний, что искусство — это повторение, эхо. А если мы захотим узнать, от какой печки он танцует, поэт подсовывает нам отмычку: поэма снабжена именным указателем», - Петр Мицнер пишет о последней книге Лешека Шаруги.

«Я стараюсь приблизиться к этому опыту, понять его смысл. Я не философствую на эти темы — предпочитаю идти от конкретного свидетельства и от автора, который старался этот опыт записать,» - говорит в интервью Яцек Леоцяк,специалист по литературе о Катастрофе еврейского народа.

"Компания, собравшаяся вокруг “Пульса”, неплохо развлекалась редактированием этого журнала, что было наверняка одним из главных качеств, отличающих эту среду от многих остальных редакций, а уж прежде всего — от “Записа”. - Об одном из неподцензурных польских журналов пишет Лешек Шаруга.

«В своей прозе Андерман прежде всего стремится передать атмосферу польской общественной жизни последних десятилетий, он один из немногих писателей, кто не только выискивает нелепости и парадоксы, сопровождающие изменения в стране, но и показывает разъедающие эту жизнь конфликты», - пишет Лешек Шаруга. В этом же номере – рассказы Андермана.

«Из рассказов Андермана складывается мозаичная хроника новейшей истории Польши»,- пишет Лешек Шаруга в статье о Андермане, сопровождающей публикацию его прозы. Это два рассказа из цикла «Новые фотографии». Перевод Марины Курганской.

Рецензия Натальи Горбаневской на книгу Адама Поморского «Анна Ахматова. Путем всея земли. Поэзия. Проза. Драма.» Адам Поморский является автором выбора произведений, их переводчиком, автором коммментариев, а также обширного послесловия «Анна всея Руси». Фрагменты этого послесловия помещены в том же номере «Новой Польши».

«Ахматову надо читать с конца. Все ее творчество, когда глядишь в перспективе последних крупных произведений, выглядит несущим подспудное ощущение абсурда, общую тональность определяет ирония, а поэтика всего творчества управляется законами гротеска», - пишет Адам Поморский в послесловии к составленной им книге (он также автор переводов и комментариев к произведениям) «Анна Ахматова. Путем всея земли». «Новая Польша» предлагает его фрагмент.

Так случилось, что “Бабий Яр” Евтушенко сразу, с момента первой публикации, вошел в мою биографию – пишет Леопольд Унгер в своём эссе. - Эпизоды, как в кинофильме, логически дополняют друг друга, у каждого свое место на фоне “Яра”.

Подборка стихотворений станислава Ружевича из книг “Ну и что что во сне” (2006), “Выход” (2005),“Теневая зона” (2002), “Всегда фрагмент” (1996). Перевод Андрея Базилевского.

«Ружевичевское Молчание — своего рода чистилище слова, чистилище языка, искаженного преступлением, ложью, идеологией. Сегодня слово этой поэзии обретает новую динамику, возрождается его творческая мощь.» О поэзии Ружевича пишет Лешек Шаруга.

Подборка стихотворений Мартина Сендецкого в переводе Андрея Базилевского. Сендецкий принадлежит к самым выдающимся представителям своего поколения (год рождения 1967). В этом же номере «НП» о его творчестве пишет Анна Калужа.

О творчестве Мартина Сендецкого, поэта дебютировавшего в 1992 г., чьи стихи в переводе Анндрея Базилевского публикуются в этом же номере «Новой Польши», пишет Анна Калужа.

Рассказ одного из самых популярных современных польских писателей из его сборника «Мое первое самоубийство» в переводе Натальи Горбаневской.

В начале 1980-х на Западе оказалась группа новых польских эмигрантов, интеллигентов младшего поколения. Среди них была личность с редакторским опытом и запалом — Барбара Торунчик. Об издаваемом ею уже 25 лет, сначала в Париже, затем в Варшаве ежеквартальном журнале «Зешиты литерацке» пишет критик Ян Зелинский.

«Бессмертный Веничка писал когда-то: “Почему-то никто в России не знает, отчего умер Пушкин, а как очищается политура - это всякий знает”. Применительно к данной статье этот остроумный социологический диагноз следовало бы сформулировать так: “Почему-то никто в Польше не знает стихотворения Семена Гудзенко „Перед атакой”, зато пикантные подробности супружеской жизни автора „Охоты на волков” с Мариной Влади - знают все”». Кшиштоф Гоздовский пишет о польской аудитории русских бардов.

«Откуда берется популярность этих произведений, действие которых разыгрывается чаще всего в захолустных дырах где-то на краю света, а героями являются отбросы общества? “Режиссеры охотно обращаются к этой драматургии, потому что она - настоящая, прочно укорененная в европейской культуре и при том замечательно написанная”, - утверждает Агнешка Любомира Пётровская. Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить». Павел Шабровский пишет о русской драматургии на польских и европейских сценах.

„В июне 1933 года “Паломник” звучит совершенно иначе, нежели семьдесят лет тому назад – писал Дмитрий Философов в варшавской „Молве”. - Для русской же эмиграции это стихотворение получило свой особый смысл, не имеющий ничего общего с чванливыми представителями земельной аристократии, все равно какой: польской или русской. Мы, эмигранты, стали “безземельными” вовсе не потому, что некоторые из нас потеряли свои поместья, а потому что мы потеряли родину”. В „Новой Польше” - текст эссе выдающегося русского публициста и критика.

«Как объяснить иностранцу, никогда не слышавшему о Выспянском, кем был этот необыкновенный человек? Может быть, проще всего начать с вопроса: что русским не нравится в поляках?» О Выспянском пишет известный польский драматург и режиссер Мацей Войтышко.

«Около двух десятков лет назад Копалинский одарил меня своей дружбой, и мы регулярно встречались за “чашечкой чего-нибудь”», - Иоанна Щенсная вспоминает Вдадислава Копалинского, скончавшегося в октябре 2007 г. в возрасте ста лет выдающегося польского лексикографа, автора многочисленных словарей, издателя, фельетониста, переводчика.

«Каким же должно быть значение художника, если его смерть означала завершение одного из важнейших периодов в культуре? Не так уж много известно художников, и не только польских, имена которых равно знаменательно вписаны и в историю литературы, и в историю изобразительного искусства.» Пшемыслав Гловацкий пишет о Станиславе Выспянском.

«Для нас с Натальей Астафьевой эмоциональным центром и камертоном в нашем ощущении Выспянского стали потрясающие витражи и фрески в костеле францисканцев в Кракове. Поскольку оба мы — не художники и не искусствоведы, а поэты-лирики, мы, естественно, обратились к его лирике», - пишет Владимир Британишский.

Стихотворение посвященное Уршуле Козел.

В своей поэзии Уршуля Кóзел (г.р. 1931) с самого начала стремится определить ритм эпохи, уловить самые существенные ее черты, те, что навязывают необходимость этической ангажированности. О поэзии Уршули Козел пишет Лешек Шаруга.

«То (...) что меня больше всего увлекает, — это современный человек по отношению к своей эпохе, которая испытала его войной, чувством поражения и победы, а теперь как будто колеблется: подавить ли его порывом цивилизации и революцией понятий или позволить ему распространяться поверх всего этого — самым широким дыханием», - пишет Уршуля Козел в автокомментарии к своему творчеству. «Новая Польша» публикует ее два стихотворения.

Тоненький сборник Константы Пузыны “Камешки” оказался одной из самых интересных поэтических книг 1980 х. «Новая Польша» публикует подборку 10 стихотворений в переводе Андрея Базилевского.

«Это стихотворение Херберта — по сей день единственное в польской литературе произведение на катынскую тему, которое затрагивает мое воображение», - говорит Анджей Вайда о стихотворении «Пуговицы».

Даже нельзя сказать, что Константы Пузына был поэтом, - пишет о нем Адам Видеман. - Он был прежде всего театральным критиком, одним из самых блестящих. В конце своей недолгой жизни Пузына ощутил потребность перемен. Во-первых, критик и редактор решил защитить докторскую диссертацию. Во-вторых, он начал писать стихи, которые вышли книгой “Камешки” незадолго до смерти автора (умер он в 1989 м).

Бронислав Свидерский (1946 г.р.) дебютировал как прозаик довольно поздно, только в 1981 г., романом “Автобиография”, изданным в эмиграции. О его последней книге, “Ассистент смерти” (2007), фрагменты которой можно прочитать в том же номере «Новой Польши», пишет Лешек Шаруга.

«Если помнить, что роман, как того хотел Виткаций, — жанр художественно “нечистый”, то как раз это произведение, кажется, выполняет одно из важных, хотя и не для всех обязательных требований, которые мы ставим искусству: свидетельствовать истину о мире», - пишет Лешек Шаруга о последнем романе Бронислава Свидерского. Отрывки из книги в переводе Натальи Горбаневской публикует «Новая Польша».

“Меня одолевает стыд...” Эти слова Йонаша Кофты мы склонны сегодня относить ко всей действительности ПНР, на фоне которой и внутри которой ему выпало жить. Он занимал в этой действительности место — что ни говори, привилегированное, — как личность, приписанная к цеху свободных искусств. О творчестве Кофты пишет Павел Хюлле.

11 стихотворений Йонаша Кофты (1942-1988), барда, поэта и сатирика, в переводе Андрея Базилевского.

«Никого из нас не было при этом сальто-мортале пятьдесят лет назад. Тогда известие о смерти поэта прокатилось страшным эхом по всей польской диаспоре. Намного раньше, еще до обретения Польшей независимости, Антоний Слонимский увековечил знаменитый вечер юных скамандритов в варшавском кафе «Под Пикадором», где собралась вся столичная элита.» Одним из этих юных скамандритов был Ян Лехонь. О нем пишет Нина Тайлор-Терлецкая

Яна Лехоня, участника поэтической группы Скамандр вспоминает Здислав Черманский — рисовальщик, карикатурист, ученик Фернана Леже. Подборка стихотворений Лехоня – в том же номере «Новой Польши».

Яна Лехоня, участника поэтической группы Скамандр вспоминает Фердинанд Гётель — драматург, публицист. В тридцатые годы председатель польского ПЕН-клуба. Подборка стихотворений Лехоня – в том же номере «Новой Польши».

Чеслав Милош не раз с улыбкой говорил о литературной мафии европейцев в Америке. В нее он, кроме себя самого, зачислял Станислава Баранчака, Иосифа Бродского и Томаса Венцлову. Не знаю, что думают русские о Венцлове — литовском поэте, преподающем славянскую литературу в Йельском университете. В Польше он известен и ценим. Эльжбета Савицкая пишет о б опубликованной недавно в Польше книге Томаса Венцловы «Описать Вильнюс».

«Хорошо, что эта книга напечатана у нас. И не только потому, что мы задолжали нашей русской подруге, но и потому, что те «фигуры слова», которые она придала нашим «фигурам мысли», многих русских и многих польских читателей могут изумить и поразить новым поворотом речи» - пишет Адам Поморский о новой книге стихов Натальи Горбаневской «И тогда я влюбилась в чужие стихи...».

Несколько стихотворений Юзефа Чеховича - "Тюрьма", "Я - винтовква", "Прелюдия", "Яблоко жизни", "Под пеплом", "О небе", "Бумажные силуэты", "Первый снег", "Музыка золотой улицы" - в переводе Владимира Штокмана.

"Ко­гда го­во­рят о меж­во­ен­ной по­эзии, ее при­ня­то де­лить на ска­ман­д­ри­тов и аван­гар­ди­стов, что не­сколь­ко вво­дит в за­блуж­де­ние. Ни в од­ну из этих групп не уме­стят­ся та­кие за­ме­ча­тель­ные по­эты, как Адам Ва­жик, Вла­ди­слав Се­бы­ла, Ан­на Свир­щин­ская и Кон­стан­ты Иль­де­фонс Гал­чин­ский. Их по­ро­ди­ла та поль­ская маг­ма, в ко­то­рой по­сто­ян­но что-то пус­ка­ло ро­ст­ки и глав­ной чер­той ко­то­рой бы­ла ни­ще­та. Точ­но так же вне клас­си­фи­ка­ций ос­та­ет­ся и Юзеф Че­хо­вич" - писал Чеслав Милош во вступлении к одной из книг стихов поэта. "Новая Польша" публикует подборку материалов о Чеховиче, составленных Милошем.

Странное дело: - говорит филолог, социолог и переводчик Борис Дубин - литература и кино, которые по большей части не стремились, в отличие от соцреализма — что польского, что советского — быть политикой, тем не менее именно своим духом свободы, уважением к человеческому достоинству несли политический заряд. В особенности для советской страны, в которой как бы никакой политики, кроме официальной, не было и быть не могло. Вот это другое понимание политического — экзистенциальное, если угодно, — оно тогда шло из Польши, через наш образ Польши.

Четыре стихотворения Михала Ягелло из вышедшего недавно сборника «Горечь, сладость, время рассказать»: «Воспоминание: Москва, 1975», «Заметка о гуральских разбойниках», «Сон: Сад-Слишком-Поздно», «Зависимость».

Михал Ягелло в своей новой книге - пишет Лешек Шаруга - пытается сделать то, что сегодня, говорят, невозможно и даже запрещено, а именно: пытается представить нам Большое Повествование. При этом характерно, что он одновременно раскрывает перед нами пространство символического познания и территорию «реалистических» рекогносцировок. Несомненно и то, что мы имеем дело с автобиографическим рассказом, во всяком случае, многое здесь почерпнуто из биографии автора.

«Книги Шульца — доказательство в пользу рискованного утверждения Уильяма Блейка, что воображение — единственный источник правды», - пишет Ежи Помяновский и пытается ответить, почему Бруно Шульц, пользуясь изощренным языком и особыми инструментами, сразу же снискал признание необычных умов, своей эпохи, а со временем — поклонников во многих странах?

«Рецензируя книгу Бруно Шульца «Санаторий под клепсидрой», очень непросто уберечься и от громоздких, тяжеловесных упрощений в угоду здравому смыслу, и от мутного словоблудия критиков-авангардистов,» - так начинается напечатанная в 1938 году рецензия Витольда Гомбровича, современника Шульца. «Новая Польша» открывает этой рецензией блок материалов, посвящённых Шульцу

Бруно Шульц, один из величайших польских писателей был убит в дрогобычском гетто в 1942 году. Об обстоятельствах его смерти пишет поэт Ежи Фицовский,исследователь творчества Шульца и его биограф.

Среди многих публикаций в Год Ежи Гедройца, столетие со дня рождения которого отмечалось в прошлом году, особого внимания заслуживает книга Барбары Торунчик «Разговоры в Мезон-Лаффите, 1981», пишет Лешек Шаруга, литературный обозреватель «Новой Польши», в прошлом сотрудник Гедройца и его журнала. - В книге предпринята попытка реконструировать программу парижской «Культуры» и разобраться в ключевых моментах биографии ее создателя.

Поэт и прозаик Яцек Денель (р. 1980) — «вундеркинд» новой польской литературы. За неполных три года, прошедших с момента публикации дебютантского сборника стихов «Параллельные жития» (2004), он стал одним из самых узнаваемых представителей молодого поколения писателей и лауреатом двух видных литературных премий: Фонда Костельских и «Паспорта «Политики»». Последняя присуждена за его первое прозаическое произведение — роман «Ляля» (2006), фрафгмент которого публикует «Новая Польша».

Поэт и прозаик Яцек Денель (р. 1980) — «вундеркинд» новой польской литературы. За неполных три года, прошедших с момента публикации дебютантского сборника стихов «Параллельные жития» (2004), он стал одним из самых узнаваемых представителей молодого поколения писателей и лауреатом двух видных литературных премий. О его дебютантском романе «Ляля» (2006) пишет Дариуш Новацкий.

Творчество Янины Кац мало известно в Польше. Она эмигрировала в Данию в 1969 г. и там, будучи уже совершенно зрелым человеком, вдруг начала писать – по-датски. Она также переводит на датский польских поэтов и прозаиков. О себе и своём творчестве она рассказывает на страницах «Новой Польши». В том же номере подборка её стихотворений в переводе Анатолия Ройтмана.

Творчество Янины Кац мало известно в Польше. Она эмигрировала в Данию в 1969 г. и пишет, главным образом, по-датски. Она также переводит на датский польских поэтов и прозаиков. Мы публикуем подборку её стихотворений в переводе Анатолия Ройтмана. В том же номере беседа с Яниной Кац.

«Последние стихотворения Милоша, когда узнаёшь их впервые, кажутся прежде всего продолжением всего его творчества, созидавшегося на протяжении нескольких десятилетий. Их чтение — это радость встречи не только с великим, но и с хорошо знакомым.» «Новая Польша» публикует выступление Мариана Стали, исследователя польской литературы, посвященное «Последним стихотворениям» Чеслава Милоша.

В получившей независимость Анголе началась гражданская война. Ее события Капусцинский описал в книге “Еще день жизни” - пишет Мариуш Щигел в воспоминании о писателе и репартёре. - Две следующие книги принесли Капусцинскому международную известность: “Император”, история-притча о величии и падении императора Хайле Селассие в Эфиопии, и “Шахиншах” — о дворе шаха Резы Пехлеви в Иране.

«Уже в момент смерти Чеслава Милоша было ясно, что его читателей ждет чтение сборника, содержащего поэтические произведения, написанные после выхода «Второго пространства»,- пишет Мариан Сталя и считает «Последние стихотворения» великим художественно-духовным событиям. «Только что вышедший сборник — это первое ознакомление с самым поздним Милошем, с опытом поэта последних лет и месяцев его жизни.» Читателю «Новой Польши» мы предлагаем три из последних стихотворений Милоша в переводе Натальи Горбаневской.

Ягеллонский университет в Кракове — одно из самых старинных высших учебных заведений в Европе. Но это и вуз, который откликается на требования времени. 12 лет назад здесь появилась Школа писательского мастерства. Таких школ в Европе всего несколько. Об истории и деятельности этой школы мы беседуем с ее директором Габриэлой Матушек.

Несколько десятилетий Рышард Капусцинский пытался понять иные народы и культуры, путешествовал, пытался найти ключи к взаимопониманию. И самопониманию. Не только для себя лично. Для человечества – пишет Андрей Блинушов из рязанского “Мемориала”.

С одной стороны, растет глобализация СМИ, но с другой — повышается их уплощенность, несогласованность, хаос – писал Рышард Капусцинский в эссе, посвящёном философии Юзефа Тишнера. - Чем больше у человека контакта со СМИ, тем больше он жалуется на потерянность и одиночество. В начале 60‑х, когда телевидение все еще было в пеленках, Маршалл Маклюэн употребил термин “глобальная деревня”. Маклюэн был католиком, страстным миссионером и воображал себе, что новое СМИ сделает всех нас братьями, живущими в одной общине веры. Это определение Маклюэна, которое сегодня повторяют не задумываясь, оказалось одной из самых крупных ошибок современной культуры. Ибо суть деревни в том, что ее жители хорошо знают друг друга, общаются, делят общую судьбу. Между тем ничего такого нельзя сказать об обществе нашей планеты, которое скорей напоминает бегущую в спешке анонимную толпу в большом аэропорту, толпу взаимно безразличных людей, не знающих друг друга.

«Чего бы он ни коснулся, всё превращалось в литературное золото. Книга стихов «На одном дыхании» стала первой «иконой» поэзии «Новой волны». Сборник эссе «Недоверчивые и самоуверенные» в 70?е годы открыл важнейшую критическую дискуссию о литературе. (...) Неизвестно, кто он более всего: поэт, переводчик, историк литературы, критик, эссеист? И еще тот, для кого нет точного названия: бравый автор литературных шуток, воплощенных в десятках жанров, в том числе изобретенных им самим.» О Станиславе Бараньчаке пишет известный литературный критик Тадеуш Нычек.

«Во всем своем творчестве Баранчак стремится к совершенству того, что древние римляне разумели под словом ars, искусность ремесла. (...) Кипучее, резкое содержание в железных объятьях изысканной формы на всю жизнь останется фирменным знаком лирики Баранчака и вообще его позицией в жизни и литературе, - пишет Тадеуш Нычек. А читатель может это оценить благодаря большой подборке стихотворений Бараньчака в переводе Андрея Базилевского.

Станислав Бараньчак, поэт, переводчик, историк литературы, деятель демократической оппозиции в беседе с поэтессой Кристиной Ларс и прозаиком Стефаном Хвином рассказывает о своем понимании поэзии, своем видении польской истории, об участии к Комитете защиты рабочих, о переменах в Восточной Европе и многом другом.

Лауреатом премии Костельских, присуждаемой писателям в возрасте до 40 лет, стала в этом году поэтесса и прозаик Иоланта Стефко. Несомненно, перед нами писательница, обладающая своей узнаваемой, оригинальной интонацией, причем более сильная в лирическом повествовании, чем в эпическом, считает Лешек Шаруга. В том же номере – подборка ее стихотворений.

"С этим писателем я познакомился далеко от Польши и далеко от Ленинграда, где он постоянно жил. Шел то ли сорок второй, то ли сорок третий год, самые черные дни военного времени." Ежи Помяновский вспоминает свою встречу с Евгением Шварцем. Этот текст был опубликован в журнале "Новая Культура" в 1956 г.

Лауреатом премии Костельских, присуждаемой писателям в возрасте до 40 лет, стала в этом году поэтесса и прозаик Иоланта Стефко. «Новая Польша» предлагает подборку стихов поэтессы в переводах Андрея Базилевского. «Перед нами писательница, обладающая своей узнаваемой, оригинальной интонацией, причем более сильная в лирическом повествовании, чем в эпическом», пишет Лешек Шаруга, знакомя читателей «Новой Польши», в том же номере, с ее творчеством».

Обширная подборка стихотворений Ежи Либерта (1904-1931) в переводах Бориса Бубина.

«Это «мы» из ранних стихов по-прежнему остается — сегодня, в эпоху поворота к индивидуализму, — главным лирическим героем Липской, - о поэзии Эвы Липской пишет Лешек Шаруга. - Но первое лицо множественного числа уже не носит характера поколенческого ярлыка.» В том же номере можно прочитать обширную подборку стихотворений из последних книг поэтессы.

Подборка стихотворений из последних книг: «Я» (2004) «Где-то Не Здесь» (2005), «Заноза» (2006). Перевод Анатолия Ройтмана. В том же номере о поэзии Эвы Липской пишет Лешек Шаруга («У нашей трагедии свой гонор»).

«Когда я размышляю над своими, уже долгими путешествиями по миру, то иногда мне кажется, что самой тревожной проблемой были не столько границы и фронты, труды и опасности, сколько постоянно возникавшая неуверенность в том, как пройдет и какой окажется моя встреча с Другими — другими людьми, которых я встречу где-то в пути. Я знал, что от этого будет зависеть многое, иногда, возможно, всё. Каждая такая встреча была неизвестностью: как она пройдет? как развернется? чем закончится?» Так начинается опубликованный в «Новой Польше» фрагмент из книги «Ten inny» Рышарда Капустинского.

«Это действительно был очень незаурядный писатель, – о Павле Ясенице пишет Адам Михник. - В своих книгах — от «Польши Пястов» до «Речи Посполитой Обоих Народов» — этот конспиратор и солдат Армии Крайовой, известный публицист и репортер, по-новому рассказывал историю Польши и поляков. Рассказывал красочно, вдохновенно, заставляя задуматься. Он приобрел необычайную популярность — его книги расходились несколькими изданиями в сотнях тысяч экземпляров. (...) Для меня очевидно, что эти книги нужно по-прежнему читать, если хочешь понять, откуда мы пришли и где кроются корни сегодняшних болезней польской политики и духовности.»

23-летняя Дорота Масловская, только что ставшая лауреатом главной польской литературной премии «Нике», уже успела вызвать у читающей публики и восторг, и неприятие. В 19 лет она выпустила известный русским читателям роман «Польско-русская война под бело-красным флагом,. Ее второй роман «Павлин королевы» (2005) — литературный аналог песенок хип-хоп. Дорота училась на психологическом факультете Гданьского университета, бросила, теперь изучает культурологию в Варшавском. «Новая Польша» предлагает интервью молодой писательницы, опубликованное в газете «Жечпосполита».

Стихи Станисава Гроховяка в переводах Давида Самойлова, Юрия Левитанского, Андрея Базилевского и Святослава Свяцкого. Выбор стихов для публикации Анджея Титкова.

Если какое-либо стихотворение Гроховяка стало манифестом, то именно это («Горящая жирафа»). Основой (поводом) была картина испанского сюрреалиста Сальвадора Дали. Репродукция «Горящей жирафы» висела на стене в квартире Гроховяка в Брвинове. Но это не описание картины. Картина дала гротескный материал. О Станиславе Гроховяке пишет известный польский литературный критик, историк литературы и поэт Яцек Лукасевич.

«Тогда я довольно часто заходил в редакцию [варшавской] «Культуры», где поэтическим отделом заведовал Гроховяк. Для меня было страшно важно — напечататься. Но редактор Гроховяк оттягивал принятие решения. Он водил меня за нос, петлял, играл со мной в кошки-мышки. Во время этих визитов мы иногда разговаривали о политике.» Анждей Титков вспоминает свои встречи со Станиславом Гроховяком.

«На по­ро­ге по­сле­во­ен­но­го пе­рио­да у по­ля­ков воз­ник­ли три глав­ных цен­тра не­за­ви­си­мой ин­тел­лек­ту­аль­ной жиз­ни, важ­ных в ис­то­ри­че­ской пер­спек­ти­ве и в бо­лее позд­ние го­ды ус­пеш­но про­дол­жав­ших свою дея­тель­ность. Пер­вый был со­здан кра­ков­ским «Ты­год­ни­ком по­вшех­ным». Два дру­гих бы­ли со­зда­ны в из­гна­нии и фор­ми­ро­ва­лись во­круг лон­дон­ских «Вя­до­мо­стей» и па­риж­ской «Куль­ту­ры». Все три цен­тра бы­ли на­строе­ны на спа­се­ние су­ве­рен­но­сти поль­ской по­ли­ти­че­ской мыс­ли, все три ха­рак­те­ри­зо­ва­лись так­же осо­бым вни­ма­ни­ем к куль­ту­ре. Прин­ци­пи­аль­ная раз­ни­ца их по­зи­ций вы­те­ка­ла из от­но­ше­ния к об­ще­ст­вен­но-по­ли­ти­че­ской дей­ст­ви­тель­но­сти в Поль­ше. «Вя­до­мо­сти» эту дей­ст­ви­тель­ность от­вер­га­ли. «Ты­год­ник по­вшех­ный» при­нял под­ход, вер­но оп­ре­де­лен­ный в «Мо­раль­ном трак­та­те» Че­сла­ва Ми­ло­ша как воз­мож­ность вли­ять на «ла­ви­ны бег». «Куль­ту­ра», жи­вя в ус­ло­ви­ях, по­зво­ляю­щих пол­ную сво­бо­ду сло­ва, с са­мо­го на­ча­ла бы­ла на­строе­на на диа­лог со стра­ной, од­но­вре­мен­но стре­мясь на­блю­дать об­ще­ст­вен­но-по­ли­ти­че­ские реа­лии ПНР». О последнем из названных журналов пишет Лешек Шаруга.

Юлия Хартвиг: Я ис­хо­жу из то­го, что пре­крас­но са­мо су­ще­ст­во­ва­ние, факт, что мы есть на этом све­те. Что у нас есть воз­мож­ность чув­ст­во­вать, ви­деть, слы­шать, де­лать соб­ст­вен­ные от­кры­тия. Но это не оз­на­ча­ет, что я мир­юсь со злом. Про­тив про­яв­ле­ний зла я про­тес­тую, и это мож­но уви­деть в мо­ей по­эзии.

"Не­ред­ко раз­да­ют­ся сетова­ния, что, мол, нет у нас лю­дей, спо­соб­ных слу­жить об­раз­цом. Я все­гда это вы­слу­ши­ва­ла до­воль­но скеп­ти­че­ски, осо­бен­но ко­гда еще бы­ли жи­вы та­кие лю­ди как о. Юзеф Тиш­нер или Ежи Ту­ро­вич. Ду­маю, в каж­дом со­об­ще­ст­ве есть та­кие лю­ди или хо­тя бы один че­ло­век, ко­то­рый поль­зу­ет­ся все­об­щим ува­же­ни­ем и при ко­то­ром лю­бой по­сты­дит­ся со­вер­шать не­до­стой­ные по­ступ­ки. У пи­са­те­лей та­ким не­со­мнен­но был Ян Юзеф Ще­пан­ский". "Новая Польша" публикует отрывок из книги воспоминаний Юлии Хартвиг "Избранники судьбы".

"Мно­го спо­ров вызыва­ли по­пыт­ки ис­чис­лить рус­ских бе­жен­цев в Поль­ше: мно­гие эмиг­ран­ты при­дер­жи­ва­лись док­три­ны “три­един­ст­ва”, со­глас­но ко­то­рой бе­ло­ру­сов и ук­ра­ин­цев сле­ду­ет рас­смат­ри­вать как “рус­ские пле­ме­на”; не­ред­ко рус­ски­ми счи­та­ли так­же всех пра­во­слав­ных. Все это по­ро­ди­ло свое­об­раз­ный, не под­тверж­ден­ный ни­ка­ки­ми доказательствами “миф о шес­ти мил­лио­нах”, имев­ший хож­де­ние у эмиг­рант­ских ав­то­ров вплоть до 1970‑х. Оп­ро­вер­же­ние те­зи­са о шес­ти мил­лио­нах рус­ских эмиг­ран­тов в Поль­ше эмиг­рант­ские дея­те­ли счи­та­ли од­ним из глав­ных до­ка­за­тельств “поль­ской ру­со­фо­бии”. Поль­ские по­ли­ти­ки и пуб­ли­ци­сты склон­ны бы­ли к про­ти­во­по­лож­но­му под­хо­ду: они за­ни­жа­ли чис­лен­ность рус­ско­го на­се­ле­ния; о том, что это де­ла­лось хо­тя бы в не­ко­то­рой сте­пе­ни зло­намерен­но, сви­де­тель­ст­ву­ет факт лег­ко­го от­хо­да с этих по­зи­ций, как толь­ко это дик­то­ва­ла по­ли­ти­че­ская конъ­юнк­ту­ра". О русской эмиграции в межвоенной Польше пишет Войцех Станиславский.

Этот по­эт не толь­ко в Рос­сии “боль­ше, чем по­эт”... Не бу­дет пре­уве­ли­че­ни­ем ска­зать, что в Поль­ше к Брод­ско­му осо­бое от­но­ше­ние. Его поэ­зия при­шла в Поль­шу в пе­ре­во­дах Вик­то­ра Во­ро­шиль­ско­го, Анд­жея Дра­ви­ча, Ста­ни­сла­ва Ба­ран­ча­ка, Ка­та­жи­ны Кши­жев­ской. А ста­ра­ния­ми Бар­ба­ры То­рун­чик, глав­но­го ре­дак­то­ра поль­ско­го ли­те­ра­тур­но­го жур­на­ла “Зе­ши­ты ли­те­рац­ке” (“Ли­те­ра­тур­ные тет­ра­ди”), сти­хи “ры­же­го ге­ния”, как лю­бов­но на­зы­ва­ли Брод­ско­го мно­гие дру­зья, ста­ли из­вест­ны каж­до­му поль­ско­му чи­та­те­лю поэ­зии. Не слу­чай­но но­мер это­го жур­на­ла, вы­шед­ший в 10‑ю го­дов­щи­ну смер­ти Ио­си­фа Брод­ско­го, це­ли­ком по­свя­щен его па­мя­ти.

Стихи Беаты Обертынской, Ежи Вощанина, Здислава Бронцеля и Александра Вата в переводе Андрея Базилевского.

«Редко кто из прозаиков, владея искусством воплощать образы в слове, умеет переносить на экран свое видение реальности (и нереальности, потому что у Конвицкого эти два понятия близки и переплетены как мало у кого).» Так считает Ксения Старосельская, переводчица многих книг Конвицкого. Фрагменты его прозы «Новая Польша» публиковала в № 12/2000. К 80-летию писателя Мы предлагаем фрагмент из книги «Памфлет на самого себя».

Тадеуш Конвицкий стал одним из первых моих открытий в польской литературе, - пишет Ксения Старосельская. И рассказывает о своих первых встречах с книгами и фильмами Конвицкого, а потом с самим автором. «...я присоединяю свой голос к голосам многочисленных поклонников Конвицкого — писателя и режиссера, рискнув признаться: я люблю Вас, пан Тадеуш.» Это признание в любви «Новая Польша» опубликовала к 80-летию писателя.

«С самого первого номера она очень важный человек в редакции «Новой Польши». Однако наша близость не переродилась в рутину. Мы сознаём, с кем нам довелось работать. – 5-ый номер «Новой Польши» открывает текст к 70-летию Натальи Горбаневской. – Спасибо, за то, что ты такая, какая есть, и за то, что ты с нами.»

«После шести лет интенсивного исследования английской литературы мы перенаправили наши интересы на Восток, зная, что на востоке Европы много интересных авторов и явлений.» В беседе с Натальей Ворошильской директор издательства «Бюро литерацке» («Литературное бюро») Артур Буршта рассказывает о десятилетней уже издательской деятельности, которая начиналась с фестиваля поэзии.

«Составляя сборник, Ворошильский, думаю, не замышлял создать представительную антологию. Тем более, что в известной степени он это сделал много лет назад, в «Антологии новейшей русской поэзии», главным вдохновителем которой сам он и был. На этот же раз он произвел отбор в высшей степени личный — я бы даже сказал, интимный, касающийся не столько даже поэтов, сколько произведений, близких его поэтическому чувству.» Об антологии Виктора Ворошильского «Мои русские» пишет Анджей Мандальян, также поэт, переводчик и знаток русской поэзии.

«Никогда не могла понять, что значит «дружба народов». Дружить могут люди, дружба — куда более индивидуальное чувство, чем любовь. (...) Я из тех — сразу подчеркну — сравнительно многих русских, которые дружили и дружат с поляками. Хотя начиналось, конечно, с любви, влюбленности в незнакомую Польшу.» Наталья Горбаневская рассказывает историю своей влюбленности в Польшу и дружбы с поляками.

Большая подборка стихотворений Натальи Горбаневской, в том числе стихов 2006 года.

Обширная подборка стихотворений Ежи Фицовского в переводах Андрея Базилевского и Натальи Горбаневской, в частности из последней книги Фицовского «Пантарея», «Выдавництво литерацке», Краков 2006.

«Студентами нас соединила любовь к Бруно Шульцу, которая стала началом и фундаментом нашей дружбы. Мы вместе пережили почти тридцать нелегких лет, полных горечи, опасностей, изредка мимолетных радостей — всегда с доверием друг к другу и во взаимной солидарности. Ничего удивительного, что и сегодня, как в 1944?м, хотя в то же время и по-другому, мы стали соратниками: оба оказались в Комитете защиты рабочих.» Отрывок из рецензии литературоведа Яна Юзефа Липского на сборник Ежи Фицовского «Ксива» (Независимое издательство НОВА, 1979), вошедшей в книгу «Статьи о поэзии» (Париж, «Институт литерацкий», 1987).

«Генеалогия словесности Фицовского, идущая от традиций культуры Книги, обращена к тому, что Лесьмян называл «магией слова». Но магия, волшебство, открываемое в языке, переносится и на образ явленной в нем действительности. Есть в этом нечто от «заговаривания», от поэтики чародейских заклятий.» Лешек Шаруга излагает вкратце творческую биографию Ежи Фицовского.

Два стихотворения Чеслава Милоша: Campo di Fiori в переводе Натальи Горбаневской и Бедный христианин смотрит на гетто в переводе Сергея Морейно служат вступлением для публикуемой в том же номере (проведенной в 1993 году) беседы Яна Блонского, Чеслава Милоша, Ежи Туровича и Марека Эдельмана в связи с 50-й годовщиной восстания в варшавском гетто.

Нет и не было в литературе ХХ века писателя с таким мощным, многогранным и изощренным воображением! (Борис Стругацкий) Со смертью Лема осиротела целая вселенная, созданная силой его вдохновения и таланта. (Преподаватели Курганского государственного университета)

«Практически все придуманные Лемом миры и футурологические предсказания маскировали строго и кратко поставленные философские вопросы. Эти маски стали способом, который позволил ему быть услышанным «в наш жестокий век» и показать, что никакие внешние обстоятельства не меняют сути человека и стоящих перед ним проблем. А еще Лем без устали предлагал, как эту суть можно улучшить», - пишет Александр Бондарев в статье памяти Станислава Лема.

«Как и многие совестливые люди его поколения, он, видевший своими глазами нищету и социальную несправедливость в Европе 20-30 х годов, с надеждой отнесся к обещаниям социалистического общества, но он же раньше, чем многие, осознал подлинную сущность нового порядка, принесенного в его страну на советских штыках.» «Новая Польша» публикует текст посвященного Чеславу Милошу выступления Льва Лосева по «Голосу Америки».

«Когда я увидела Геннадия Айги, мне было 13 лет. Для всех участников этой встречи она была неслыханно важной. А я горжусь, потому что два года спустя Геннадий Айги прислал мне тоненький листок с посвященным мне стихотворением «Уроки польского». Не так ведь много в мире девочек, которым великие поэты посвятили стихи», - Геннадия Айги и встречи с ним своего отца, польского поэта, переводчика и друга Айги Виктора Ворошильского вспоминает Наталья Ворошильская.

«Окно на ту сторону» – стихотворение Владислава Шленгеля (1914-1943), одного из писавших по-польски еврейских поэтов. До самого конца жил и творил в варшавском гетто. Его называют поэтическим хроникёром варшавского гетто, хроникёром тонущих. Перевод Натальи Горбаневской.

«Это в нашей литературе пока что встречается редко. Двое людей, писатель и критик, беседуют друг с другом о вещах, которые их больше всего волнуют, интеллектуальных и нравственных, — с таким напряжением, с каким тонущий хватает воздух. Двое партнеров, постепенно открывающиеся нам как живые и мыслящие люди, живущие мышлением и мыслящие о жизни — жизни собственной, жизни литературы и судьбах Польши. Причем они умеют писать об этом так, как мало кто пытался говорить сам с собой даже шепотом, хаотически изливая свои мысли в тайных рукописях» - пишет Эва Беньковская о книге Яна Блонского и Славомира Мрожека «Переписка. 1963-1996».

Лешек Волосюк пишет о сборнике стихотворений Натальи Астафьевой и Владимира Британишского «Двуглас», в котором собраны произведения, которые, начиная с 60?х годов, выходили в Польше в переводах ведущих переводчиков. Название сборника имеет двоякое значение: в нем представлена избранная лирика двух поэтов (к тому же мужа и жены) и на двух языках.

Новаковский фотографирует старого, уходящего Мрожека. Каждый снимок сопровождается комментарием писателя. Слова звучат с силой, как признания. Они удивляют у человека, который избегает говорить о себе. Этот альбом — по всей вероятности, самая личная книга Славомира Мрожека. В «Новой Польше» - интервью как с героем альбома, так и с автором фотографий.

«Я писал эту книгу приблизительно так, как пишется роман. Представил себя литературным героем, и решил, что моя жизнь достаточно интересна, чтобы уложить ее в фабулу. Потому что если серьезно подумать, то в моей жизни отражается немалая часть XX века. И вот я размышлял над тем, каким я был когда-то; что повлияло на то, что я был таким, каким был; и кто виноват в том, что я такой, какой есть». - Януш Гловацкий, известный польский писатель-эмигрант рассказывает о последней книге, о своей жизни, об эмиграции, о Польше, Америке и многом другом.

18 января 2006 года умер замечательный поэт о. Ян Твардовский. 3 февраля он был похоронен в крипте заслуженных под строящимся в Варшаве храмом Провидения Божия. «Новая Польша» предлагает подборку стихотворений в переводе Андрея Базилевского. В том же номере «Терпимость» в переводе Натальи Горбаневской.

18 января 2006 года умер замечательный поэт о. Ян Твардовский. 3 февраля он был похоронен в крипте заслуженных под строящимся в Варшаве храмом Провидения Божия. «Новая Польша» предлагает текст «Терпимость» в переводе Натальи Горбаневской. В том же номере подборка стихотворений в переводе Андрея Базилевского.

«Сказать, что труп — герой стихов Эугениуша Ткачишина-Дыцкого, значит сказать одновременно слишком много и слишком мало. Едва автор, родившийся в 1962 г., выпустил свой первый сборник «Неня и другие стихотворения» (1990), как критика сразу признала его самым выразительным представителем «необарочной» поэзии.» Лешек Шаруга пишет о творчестве Эугениуша Ткачишина-Дыцкого.

Трагизм сочетается с гротеском, лиризм с тривиальностью образуя необычную эстетическую ценность. Музыкальная, многоголосая структура книги «История польских семей» кристаллизируется вокруг возвращающегося мотива умирающей матери. Сборник содержит 50 стихотворений, восемь из которых в переводе Натальи Горбаневской предлагает «Новая Польша».

«Адам Поморский принял эстафету из рук своих предшественников и не с сегодняшнего дня работает над все новыми книгами, в которых — как переводчик или исследователь литературы — представляет творчество русских авторов. Подходящим случаем для этого оказался прошлогодний Русский сезон в Польше, который — кроме крупных проектов культурного обмена — принес и книги. Одна из них — том Велимира Хлебникова “Рыбак над морем смерти”». О новой книге переводов пишет Наталья Ворошильская.

Три рассказа известного польского писателя Марека Новаковского («Дважды Сибирь», «Эрудит», «Живая история» в пероеводе Натальи Горбаневской.

«Лабиринт у моря» - Изданная посмертно (2002 г.) книга эссе Херберта о Греции, этрусках и Риме. «Новая Польша» предлагает два эссе из этого сборника в переводе Натальи Горбаневской.

«Трудно назвать всех героев «Побегов из Сибири». Среди них встречаются известные имена, такие, как Петр Высоцкий, глава заговора подхорунжих, положившего начало восстанию 1830 г., который вместе с семью товарищами предпринял в 1835 г. неудачную попытку побега. Приговоренный к тысяче палочных ударов, т.е. двукратному прогону сквозь строй пятисот солдат, вооруженных палками, он выжил, прожил еще долгие годы рудничной каторги, а затем поселения (на поселении он зарабатывал себе на жизнь производством мыла) и после четвертьвекового изгнания вернулся в родную Варку». О книге Виктории Сливовской «Побеги из Сибири» - в рецензии Томаша Фиалковского.

«Написанного Мареком Новаковским, кажется, так много, что в коротком тексте толком ни о чем и не расскажешь, - пишет Дариуш Новацкий и все же рассказывает. -. Трудно даже установить, сколько книг напечатал писатель, отмечающий в 2005 году свое 70 летие. Только одних названий книг-«премьер» больше пятидесяти — начиная с дебютантского сборника рассказов «Этот старый вор» (1958) вплоть до самого последнего тома прозы «Стигматики», изданного в середине 2005 года.»

«Граница, разделяющая сон и явь, текуча, обе сферы опыта проникают друг в друга и друг друга насыщают смыслом, обмениваясь своими противоположностями."»Так пишет Лешек Шаруга о творчестве Кристианы Робб-Нарбутт, подборку стихотворений которой (из книг «Земля касается ангела. Тропинка слов» «Стихотворения со станции Скоо») предлагает «Новая Польша». Перевод Натальи Горбаневской.

«Анджея Стасюка (род. 1960) часто, исходя из его возраста, относят к поколению «БруЛьона» — журнала, нелегально издававшегося во второй половине 80-х, который сторонился как пропаганды, так и «высокого штиля» политической оппозиции. Стасюк был связан с оппозиционной группой «Свобода и мир»; полтора года он провел в тюрьме за отказ продолжать военную службу — после того как не вернулся в часть из увольнения. Этот опыт, мне кажется, повлиял на характер его творчества.» О творчестве Анджея Стасюка пишет Лешек Шаруга.

«Кишинев, комнаты в польском консульстве, встречи с молдавскими писателями и поэтами, знакомство с представителями польской диаспоры... Но Анджей Стасюк не был бы Анджеем Стасюком, если бы ему этого было достаточно. На севере Молдавии живут цыгане, есть целый городок — Сороки, жители которого выступили несколько лет назад с предложением сделать здесь столицу цыганской республики. Анджей Стасюк отправился туда.» О своих встречах и беседах с польским писателем Анджеем Стасюком рассказывает молдавская журналистка Виктория Дунаева.

«Сборник стихотворений Кристианы Робб-Нарбутт «Всё иначе иначе» поразил меня. Я знаю ее графику, но не знал, что она пишет, что это еще один за последнее время человек, который стремится дополнить поэтическим словом поиски, идущие с помощью других выразительных средств.» О творчестве Кристианы Робб-Нарббутт пишет Лешек Шаруга. В том же номере также стихи поэттессы.

«Новая Польша» предлагает фрагмент последней книги Анджея Стасюка «По дороге в Бадабаг» (2004), награжденной важнейшей в Польше премией «Нике». О книгах Анджея Стасюка Лешек Шаруга пишет, что они «совмещают в себе литературный репортаж и поэтическое эссе, в основе которого лежит глубокое переживание истории. В них сочетаются внимание к детали и способность к обобщению, отстраненность и сочувствие.»

«Кшиштоф Цвиклинский (р.1960) по возрасту принадлежит к поколению «бруЛьона» [«черНовика»], именуемому так по названию важнейшего журнала этой генерации. Однако Цвиклинский, ровесник Яцека Подсядло и Мартина Светлицкого, уже в момент дебюта (1983) заявил о себе как сторонник классицизма», - так Лешек Шаруга представляет поэта, подборку стихотворений которого предлагает «Новая Польша». Перевод Андрея Базилевского

«Королевский павлин», фрагмент которого в переводе Андрея Базилевского предлагает «Нлвая Польша», это второй роман 19-летней Дороты Масловской. Ее дебют роман «Польско-русская война под бело-красным флагом» никого не оставил равнодушным. Масловская стала обьектом огромного интереса СМИ, о чем высказалась в интервью опубликованном в том же номере «Новой Польши»: «Из-за вас я себя чувствую немного марионеткой. Телевидение, газеты — все это навалилось на меня с такой силой, будто меня посадили на карусель, которую невозможно выключить.»

«Приверженность традиции, представленной в послевоенной поэзии именами Збигнева Херберта или Ярослава Марека Рымкевича, в его творчестве обращена к глубинному истоку, раннему барокко, в частности, к поэзии Миколая Семп-Шажинского», пишет Лешек Шаруга о поэзии Кшиштофа Цвиклинского. В том же номере подборка стихотворений Цвиклинского.

«Конечно, я не открыла этот мир, самое большее — его освоила. Призналась в причастности к нему. Возможно, даже восхитилась им. Он фальшив, но фальшив без претензий. Никто не делает вид, что родился с искусственными ресницами и багровой физиономией. А скучающая публика рукоплещет, потому что было скучно и пусто, а тут такое тропическое открытие, джунгли, неизвестные дикие герои, почти звери. Из одного фальшивого мира я попала в другой, фальсифицированный вдвойне. Поначалу я была в ужасе, потом стала относиться к этому, как к очередному вызову.» 19-летняя Дорота Масловская, автор нашумевшего романа «Польско-русская война под бело-красным флагом» отвечает на вопросы Станислава Береся.

Вопрос о собственном «я» в новом сборнике стихов Петра Мицнера «Пустошь» (2004) выглядит самым важным, но оно подвергается неустанной проверке, пробам. Скитальчество, дорога, беженство, потерянность, смешение порядков — все это не способствует ясному и отчетливому определению собственного «я». Но мешает ли это? Лешек Шаруга пишет о последнем сборнике стихов Петра Мицнера. Подборка стихотворений в том же номере.

Почти двадцать стихотворений из новой книги Петра Мицнера в переводах Натальи Горбаневской и Андрея Базилевского. «Русский «след» этой лирики кажется необычайно важным», - пишет в том же номере Лешек Шаруга (см. «У меня нет слов»)

«Впервые я прочитал несколько стихотворений Милоша в довольно неудачных литовских переводах в уже упомянутом журнале «Науйои Ромува». Потом мне в руки попала «Родная Европа», присланная в Вильнюс невероятным способом: целую книгу пересылали в письмах по листику, страницу за страницей, — две страницы так и не дошли. Когда в период некоторой либерализации я получил разрешение ненадолго поехать в Польшу, я использовал это время — в домах Яна Блонского и Виктора Ворошильского — для лихорадочного чтения недозволенных текстов, прежде всего Милоша.» Чеслава Милоша вспоминает и пишет о его творчестве его друг, литовский поэт Томас Венцлова.

«В отличие от феминистских фундаменталисток Токарчук не стремится шокировать. Она рассказывает о человеческих судьбах, реконструирует пространство воображения, но вверяет все это традиционному повествованию, почти такому, как в XIX веке. Искусство рассказывать — самый сильный козырь ее прозы», - считает Лешек Шаруга. Рассказ «Че Гевара» перевела Марина Курганская.

«Ольга Токарчук от феминистического подхода не открещивается — наоборот, в ряде интервью выражает с ним солидарность. Однако при внимательном анализе ее творчества — пользующегося у читателей успехом и, даже более того, необычайно популярного, — с трудом отыскиваешь связи с феминизмом. Эта литература, распростертая от реалистического повествования до полуфантастического сочинительства, заведомо представляет собой попытку того самого переопределения понятия универсальности, но такого, которое скорее уберегает ее, чем сокрушает.» – Лешек Шаруга пишет о творчестве Ольги Токарчук.

«В отличие от феминистских фундаменталисток Токарчук не стремится шокировать. Она рассказывает о человеческих судьбах, реконструирует пространство воображения, но вверяет все это традиционному повествованию, почти такому, как в XIX веке. Искусство рассказывать — самый сильный козырь ее прозы», - считает Лешек Шаруга. Рассказ «Персонаж» перевела Ирина Адельгейм.

«В одном из рассказов Мрожека есть фраза, которую в Польше знают практически все: "Вы вот тут заладили: прогресс, Европа... А у нас чуть выставишь молоко, чтоб сквасилось, как тут же вылезают откуда-то горбатые гномы и ссут нам прямо в крынки". Может, и правда, теперь все по-другому?» О Славомире Мрожеке по случаю его 75-летия пишет Александр Бондарев.

"Поэзия Криницкого из книги «Камень, иней» разыгрывается в пространстве истин, еще более подвергаемых сомнению и отбрасываемых, и во времени запретов, еще более отбрасываемых и пренебрегаемых, чем это происходило в прежних его произведениях", - пишет Мартин Баран о последнем сборнике Рышарда Криницкого. Семь стихотворений из этой книги предлагает "Новая Польша".

«Чтение новых стихов Рышарда Криницкого позволяет увидеть мир человеческих поступков чуткими глазами существа воистину впечатлительного и осмысленно удивленного, - пишет о последнем сборнике поэта «Камень, иней» Мартин Баран.

В издательстве «Свят ксёнжки» («Мир книги») только что вышла новая книга известного польского писателя Яцека Бохенского «Тринадцать европейских упражнений». Ее фрагмент опубликовала – за «Газетой выборчей» - «Новая Польша». В том же номере беседа с Яцеком Бохенским.

«На протяжении почти всей своей жизни я боролся за свободу творчества, за свободу слова. Поэтому с величайшим трудом я мог бы сформулировать свои претензии к произведениям искусства, но иногда мне кажется, что в некоторых из них есть нечто постыдное, отталкивающее. И возникает вопрос: что с этим делать? Как относиться к несомненно возрастающей, становящейся все более опасной нравственной безответственности в культуре нашего времени? Запрещать? — естественно, нет. Но равнодушно проходить мимо — тоже нельзя.» «Новая Польша» публикует интервью писателя Яцека Бохенского. В том же номере фрагмент его новой книги.

«Утопия поэтического слова у Карповича, где в слове сокрыты все свершившиеся или только потенциальные истории вселенной и потому-то оно есть слово изначальное, — одна из самых безумных грез польской поэзии. Поэтому неудивительно, что любая попытка описать это стремление и осуществить его в стихе обречена на неполноту и невнятность для других. Возможно, для того чтобы понять Карповича, следовало бы настроить критический язык так же, как настраивает свою речь чернокнижника сам автор «Задревесных слоев»?» - пишет Иоанна Мюллер.

Шесть стихотворений Тимотеуша Карповича в переводе Андрея Базилевского. Все переводы приводятся по книге: Т.Карпович. «Урок тишины» Польская поэзия: ХХ век. Антология: В.Шимборская, Я.Твардовский, З.Херберт, Т.Карпович, Т.Глюзинский. М.: Вахазар, 1993. (Коллекция польской литературы; Поэтическая серия; Т.3).

Книга Виктории Тихомировой посвящена польской прозе о II Мировой войне в новом контексте, созданном общественными и культурными переменами 1989-2000 годов. Речь идет о своего рода реинтерпретации военной литературы, уже не подвергающейся, как некогда, давлению цензуры, в обстоятельствах, позволяющих рассматривать вместе произведения писателей, творивших в Польше и в эмиграции. О книге В. Тихомировой «Польская проза о Второй мировой войне в социокультурном контексте 1989-2000» пишет Лешек Шаруга.

"Живший в Польше с 1925 г. Сергей Юлианович Кулаковский с 1926-го был доцентом Польского свободного народного университета в Варшаве, читал лекции по русскому языку (а с 1928 г. и по литературе) в Варшавском университете и нескольких других высших учебных заведениях. Его биография характерна для беженцев из России - поляков или людей, ощущавших связь с Польшей и польской культурой". Именно об этой биографии - статья Тадеуша Зенкевича.

«Корнель Филипович наряду со своим ровесником Яном Юзефом Щепанским и принадлежащим к следующему поколению Мареком Новаковским — один из мастеров короткого рассказа, не имеющего в польской литературе прочных традиций. Как и большинство писателей того поколения, свои первые литературные произведения Филипович посвятил военному опыту, особенно связанной с ним моральной проблематике и угрозе дегуманизации.» О Корнеле Филиповиче пишет Александр Вирпша.

Анатолий Ройтман, увлекшись поэзией Чеслава Милоша, решил заняться переводом его стихов. Работа переводчика его заинтересовала и вслед за Милошем Ройтман взялся за других польских поэтов.

«В творчестве Филиповича поражает способность представлять экзистенцию как сферу непрестанно совершающегося выбора. Он, несомненно, моралист и ученик Джозефа Конрада, чья проза, по многочисленным свидетельствам, была точкой отсчета для всего военного поколения.» Так пишет о творчестве Филиповича, чей рассказ предлагает «Новая Польша», Александр Вирпша.

Ян Химильсбах (1931-1988) был одной из самых ярких фигур варшавской литературной сцены. В 1951 году Химильсбах впервые напечатал стихи, но прославился как прозаик, автор рассказов, первый сборник которых — «Монидло» — вышел в 1967 г., получив признание критики и одновременно став основой сценария кинофильма Анджея Краузе. Позднее Химильсбаху предстояло познакомиться с кинематографией ближе, когда он сыграл бравурную роль в «Рейсе» Марека Пивовского. Личность и творчество Яна Химильсбаха, чей рассказ опубликован в том же номере «Новой Польши», коротко представляет Лешек Шаруга.

О Яне Химильсбахе (1931-1988), одной из самых ярких фигур варшавской литературной сцены можно собрать десятки анекдотов. Из них могла бы составиться панорама послевоенной варшавской жизни. И жаль, что они останутся только в легенде – пишет Лешек Шаруга. Однако остались рассказы. Это проза, написанная почти всегда от первого лица, несомненно построенная на собственном жизненном опыте. Рассказ «Зима столетия» перевела Ксения Старосельская.

Лешек Шаруга — один из зачинателей «Новой волны» в польской поэзии, один из интереснейших ее представителей. Чем была «Новая волна» в истории польской литературы ХХ века? О «Новой волне», о поэзии Лешека Шаруги и о его последней книге «Сокрощенные стихи» пишет известный польский критик Януш Джевуцкий.

Подборка стихотворений Лешека Шаруги, читателям «Новой Польши» известного как внимательный читатель польской литературной печати, автор ежемесячных «Выписок из культурной периодики». «Шаруга необычайно стоек в своих интересах. Как и раньше, во времена коммунистических притеснений, главная тема его поэзии — язык, но теперь не язык пропаганды и не язык будничных разговоров, а язык как способ познания, язык как таковой» - пишет о творчестве Шаруги Януш Джевуцкий.

«Из полутора десятков профессоров-поляков, преподавателей Императорского Варшавского университета, созданного в 1869 г. вместо закрытого Главного училища, пожалуй, самой худшей репутацией пользовался Теодор Вежбовский (1853-1923), историк, издатель источников и библиограф. В укор ему ставили чтение лекций на русском языке по истории польской литературы. В памяти школьников того времени он остался главным образом как автор хрестоматии по литературе для средних школ, о которой автор примечаний к "Сизифову труду" Стефана Жеромского написал, что "в результате тенденциозного подбора текстов в согласии с навязанной властями программой" она не давала "подлинной картины нашей национальной словесности"». О личности Вежбовского его учебнике пишет Януш Тазбир.

«Новая Польша» предлагает фрагмент романа «Гниль» Войцеха Кучока (заглавие можно перевести также как «Говно», «Дерьмо», «Навоз») получившего важную польскую литературную проемию «Нике». Кучок самый молодой лауреат в истории «Нике». Ему 32 года, родом он из Хожува. «Автора отличает редкий талант рассказчика, благодаря которому он может захватывающе описать даже самые простые и жестокие события», — сказал Франсуа Россе, обосновывая решение жюри. Книга носит подзаголовок «антибиография». Роман получил также присуждаемую одновременно читательскую премию. О книге Кучока в том же номере пишет Лешек Шаруга («Этот дом»).

«Гниль» Войцеха Кучока — очередная книга из серии «романов воспитания»; она отличается тем, что в первой части описана весьма важная для понимания современных событий предыстория, корнями уходящая в межвоенное двадцатилетие. Это существенно для понимания того, как целое вписано в историко-географический пейзаж. О награжденном престижной польской литературной премией «Нике» романее Войцеха Кучока пишет Лешек Шаруга.

Подборка стихотворений Ярослава Ивашкевича, вкючающая стихи из сборников «Октостихи», «Касиды», «Завтра жатва», «Итальянский песенник», «Ксении и элегии» и др.

В 1942 г. в Ташкенте Анна Ахматова встретилась с Юзефом Чапским. Одной из тем их разговоров было планировавшееся издание антологии польской поэзии по-русски, и Ахматова взялась за переводы. Книга эта была готова, но так никогда и не вышла. Стихотворение «Варшавская коляда 1939 года» Станислава Балинского должно было войти в эту антологию.

""Как быть с Россией?" Это один из "проклятых вопросов", порожденных политической историей и географическим соседством двух братьев во славянстве, которые до сих пор не могут по-братски понять друг друга. Причем в первую очередь речь может идти не столько о народах, сколько об институтах власти: они решают вопросы войны и мира, манипулируя массовым сознанием для утверждения собственного благоденствия, а не реализации изначальных ценностей общей цивилизации, восходящей к христианству". О книге Ежи Помяновского "К востоку от Запада. Как быть с Россией?" пишет Александр Липатов.

Эти стихи публиковались в еженедельном журнале «Тыгодник повшехный». На сайте журнала мы нашли читательский отклик на одно из них: «прекрасное стихотворение».

"Если бы Россия (рассуждает автор) сумела преодолеть свою традиционную "слоновую болезнь", то есть склонность к экспансии вовне и направить всю энергию внутрь, заменить экспансивные усилия интенсивными - тогда "сожительство с Россией" сложилось бы в соответствии с нормами как этики, так и здравого разума. Принимая во внимание огромный российский потенциал, можно считать, что если бы Россия приняла такую посылку и проводила ее в политическую практику, результаты оказались бы благотворны для всего этого региона Европы, а также для международных дел в целом. Наконец, это оказало бы спасительное влияние на общество и государство в самой России". О книге Ежи Помяновского "К востоку от Запада. Как быть с Россией?" пишет Збигнев Флорчак.

К 80-летию Збигнева Херберта (1924-1978) «Новая Польша» предлагает три стихотворения: «Ответ», «Возвращение проконсула», и «Пришло в голову»

Тадеуш Гайцы (1922-1944) - один из самых выдающихся представителей молодых польских поэтов погибших в Варшавском восстании. Стихи в переводе Андрея Базилевского.

Анждей Тшебинский (1922-1943) – поэт, прозаик, публицист, критик, это одна из самых выдающихся личностей военного поколения. «Дневник», который он вел в последние полгода своей жизни является его самым важным текстом. «Новая Польша» предлагает несколько отрывков из этого дневника.

«Вирпша был сугубо новым явлением в польской литературе и культуре, но, как все большие новаторы, он опирался на очень мощный и многовековой фундамент, начиная с древнегреческих поэтов-философов, как уже упомянутый Эмпедокл. Античность постоянно продолжала занимать Вирпшу и позже, Гомеру и Горацию посвящено последнее стихотворение Вирпши, написанное в Берлине за полгода до смерти.» О Витольде Вирпше и своем общении с его поэзией пишет поэт переводчик Владимир Британишский.

«Витольд Вирпша — поэт, которого в Польше на протяжении второй половины минувшего столетия открывали, закрывали, причем надолго, и открывали снова. Продолжают его открывать и теперь, в начинающемся новом столетии. Хочется надеяться, что в новом столетии судьба его творчества будет более удачной, поскольку поэтом он был и остается новым.» Это слова Владимира Британишского, чьи новые переводы стихотворений Вирпши предлагает «Новая Польша».

Стихотворение Строинского (1921-44) перевел Андрей Базилевский.

Переводы К.К.Бачинского приводятся по изданию: Кшиштоф Камиль Бачинский. Стихи. Пер. с польского. [Сост. и предисл. А.Гелескула]. М., «Худож. лит.», 1978.

"В эти дни, в эти первые недели после кончины Милоша (пишу в сентябре) естественно начать статью с цитаты из него - правда, так оно и было задумано, когда поэт еще был жив. Его смерть заставила отложить статью о "двадцатилетних варшавских поэтах", которую я первоначально хотела отдать в номер, посвященный 60-летию Варшавского восстания и оказавшийся наполовину посвященным памяти Милоша - очевидца восстания. Теперь она выходит уже и после годовщины подписанной повстанческим командованием капитуляции... Выходит в ноябре - том месяце, где у католиков день Поминовения Усопших". О судьбах поэтов Варшавского Восстания пишет Наталья Горбаневская.

"Классика ведь всегда в центре: она и олицетворяет центр, столицу, устои. Гомбрович же, как и Шульц, защищал, можно сказать, "права провинций" - в этом они писатели даже не ХХ века с его бунтом мировых окраин, но уже послевавилонского двадцать первого столетия, в котором, по старинному богословскому выражению, центр повсюду, а окружность нигде". О Витольде Гомбровиче пишет Борис Дубин.

Я извлек из-под спуда этот текст, в частности, потому, что в журнале "Наш современник" (2004, №3) вышла статья С.Куняева "Крупнозернистые поэты". Куняев известен у нас как автор книжицы "Шляхта и мы" - курьезной антологии клеветы и претензий, собранных лишь затем, чтобы натравить русских на поляков. Разумеется, никто в Польше не стал платить ему той же монетой. Однако на этот раз придется ответить на его статейку, ибо она направлена против русского поэта, которого в Польше особенно ценят и любят, - против Осипа Мандельштама.

Перевод стихотворения Тадеуша Боровского взят из Антологии польской поэзии ХХ века. Сост. и пер. Н.Астафьева и В.Британишский. СПб, 2002

Четыре стихотворения из книги «ЗАРАНЕ ДА ЗАПОЗДАЛО» (2004): «Слова слова слова», «Напр. я», «Джинн», Из цикла «Тайные записи» в переводе Андрея Базилевского.

«Если бы я писал книгу о поэзии Ежи Фицовского, я разделил бы ее на две части. Часть первая — о языке.(...) Вторая часть — о времени. Впрочем, пришлось бы сразу заметить, что у Фицовского разделить категории времени и языка весьма непросто. Поэтому и мое деление было бы довольно условным.» Петр Зоммер пишет о поэзии Ежи Фицовского.

Ежи Сосновский – по образованию полонист, занимался научной деятельностью, литературной критикой, журналистикой. Как прозаик дебютировал поздно, в 39 лет. В это время он был уже хорошо известен в литературных кругах, хотя о его писательских интересах почти не знали. «Новая Польша» предлагает фрагмент прозы Сосновского.

«Кончина Чеслава Милоша неожиданно дала мне новых друзей» - пишет Наталья Горбаневская и приводит фрагменты своей переписки с Ниной Горлановой, пермской писательницей.

«Мне хотелось бы, чтобы читатель этой подборки не только прочел неизвестные ему стихотворения, но и слегка ощутил характерную для Милоша структуру книги» –пишет Наталья Горбаневская предлагая десяц стихотворений Милоша.

Стихотворение написанное после смерти Чеслава Милоша - посвященное памяти Милоша и Бродского.

«Ежи Сосновский обладает безупречным литературным мастерством, свободно пользуется самыми разными способами повествования, умеет — как в «Апокрифе Аглаи» — виртуозно соединить научную фантастику с мелодрамой и триллером.» О прозаике Ежи Сосновском пишет Дариуш Новацкий.

Жизнь Милоша «охватила целую эпоху, начавшись накануне «настоящего двадцатого века» и закончившись уже в XXI м, в первые годы новой. А кроме того я сказала бы, что Милош — весь: и жизнь, и творчество — не столько «охватил», сколько вместил всю эту эпоху, вобрал ее в себя, стал своей эпохой, со всеми ее историческими, социальными, культурными зигзагами.» О Чеславе Милоше пишет Наталья Горбаневская.

«Впервые я прочитал стихи Чеслава Милоша в 1985 г. в московской Библиотеке иностранной литературы. Тогда я не мог даже помыслить, что спустя годы буду одарен необыкновенно теплыми дружескими отношениями и (страшно сказать) совместной работой с великим поэтом.» Чеслава Милоша вспоминает Анатолий Ройтман.

«Многие из нас — и в этом надо честно признаться над твоей могилой — не сберегли взгляда от ленты непостижимых ослеплений. И многие из нас — благодаря тебе — эту ленту с глаз сорвали. Ты верно передавал нам, Чеслав, секреты своего века.» – Адам Михник прощается с Чеславом Милошем.

"Уже во введении к своей книге об идейной истории русской литературы от Пушкина до Бродского Адам Поморский предстает пред нами как тот самый "скептик в аду", от которого книга получила свое название. Действительно, ему удалось - как читателю, исследователю и переводчику русской литературы - посетить inferno Достоевского, Ахматовой, Замятина, Бродского." О новой книге Адама Поморского пишет Гжегож Пшебинда.

Два стихотворения Чеслав Милоша: "Баллада" из книги «Король Попель и другие стихотворения» (1962) и "Из записной книжки офицера Вермахта Рудольфа Грёте (1944)" из книги «Хроники» (1987). Перевод Натальи Горбаневской.

Стихотворение «Медитация» было написано до 14 августа и представляет собой своего рода запись интенсивных мыслей о нем, все еще с надеждой на личную встречу - пишет Юлия Хартвиг.

Гжещак — один из тех поэтов, которые вновь и вновь пытаются вывести поэзию из замкнутого круга «литературности». О творчестве Мариана Гжещака пишет Лешек Шаруга.

Подборка 7 стихотворений в переводе Андрея Базилевского: «Я, Федор Достоевский», «Сновидка из Норвида», «Сновидка о травилуге», «Сновидка для Айги, чувашская», «Из декабрьских заметок», «Музыка для Анны Бохман», «Аптека».

Как равный — именно так Анджей Дравич встречался и разговаривал со многими живыми легендами свободной русской литературы — в России, Польше, Париже и во многих других местах. Анджея Дравича вспоминает Гжегож Пшебинда.

По мнению Александра Липатова, на территории Речи Посполитой до эпохи разделов происходил исключительный синтез основополагающих ценностей Восточной и Западной Европы. И совершался он благодаря тесным связям того, что автор называет «Pax orthodoxa» и «Pax latina». О книге Александра Липатова «Россия и Польша: отталкивание и притяжение. Культура, литература, политика» пишет профессор Януш Тазбир.

Ко мне у тети Анны была доброта легкая, теплая, сердечная. Она часто одаряла меня мелкими подарками. (...) Когда я подросла, Анна перестала быть «тетей по уговору», стала «пани Анной», автором многочисленных книг, которые я постепенно читала, трагической поэтессой. Поэтесса Анна Янко вспоминает поэтессу Анну Каменскую.

Возможно ли еще такое явление, как «ангажированная литература»? Лешек Шаруга обсуждает статью из краковской «Декады литерацкой». А варшавском журнале «Твурчость» его заинтересовала статья «Конец крестьянской культуры».

Ежи Стемповского еще до войны окружала легенда. После войны она только укрепилась. Он, однако, оставался в тени. Печатал немного. Сам он говорил, что не любит «чернить бумагу», — так он определял писательский труд. И в то же время его считали самым замечательным польским эссеистом XX века. Кем был этот, как он сам себя называл, «неторопливый прохожий», «одинокий странник»? О Ежи Стемповмком пишет Войцех Карпинский.

Стихи Юлиана Тувима в переводах Анны Ахматовой и Леонида Мартынова: «Цыганская библия», «Темная ночь», «Олень», «Просьба о пустыне», «Зелень»

В 2003 году исполнилось 50 лет со дня смерти Галчинского. К этому юбилею вышли трехтомные «Избранные произведения». Кто он сегодня для старых и новых поляков? – на этот вопрос пытантся отвегить критик Тадеуш Нычек.

10 апреля умер Яцек Качмарский – поэт, прозик, композитор, бард. Называли его «бардом Солидарности». Для многих сорока- и пятидесятилетних в Польше он в первую очередь – бард поколения (год рождения 1957). Оба этих определения не исчерпывают роли, какую играл в польской культурной и общественной жизни Яцек Качмарский. В беседе с Натальей Ворошильской Качмарский рассказывает о своем жизненном и творческом пути.

Владимир Британишский представляет на страницах «Новой Польши» подборку своих переводов стихотворений Збигнева Херберта из книг «Гермес, пес и звезда» (1957), «Рапорт из осажденного города» (Париж, 1983) и «Ровиго» (1992)

«На мой взгляд, Яцек очень «вырос» на Западе, но растет он от того корня, который окреп в Польше" – пишет Наталья Горбаневская во вступлении к предлагаемым фрагментам ее разговоров с Яцеком Качмарским.

«Я познакомился с Яцеком на одном из частных концертов в Варшаве («квартирнике») в 1992 г., где двухчасовое выступление барда просто перелопатило мне душу. Сильный голос, мастерская гитара, потрясающие метафоры, взрывной темперамент. Исполнение Качмарского можно сравнить разве что с Владимиром Высоцким — всё на грани, до последней капли, от крика до шепота» - польского барда вспоминает Андрей Блинушов.

«Когда меня спрашивают, кто мой самый любимый польский поэт, я отвечаю, что в польской поэзии, как и в русской, любимых поэтов у меня — многие десятки. Некоторых польских поэтов я не переводил, но люблю. Некоторых перевел по два, по три стихотворения. Некоторых переводил много. Постепенно оказалось, что больше всех я переводил Херберта, возвращался к нему на протяжении многих десятилетий особенно часто. Почему?» Вспоминает Владимир Британишский.

«Я помню много мест и событий. Некоторые из них живут в моей памяти, будто остановленные фигуры какого-то спектакля. Хватает небольшого усилия, чтобы они ожили. Тогда их освещает странное теплое сияние, от которого былое возвращается бесконечно уменьшенным, будто в перевернутом бинокле. Течение времени уменьшает картины, но не способно уничтожить их.» Так начинается рассказ Анджея Стасюка, опубликованный первоначально в ежеквартальном Центральноевропейском журнале «Кафка». Темой связывающей материалы номера было понятие родины.

«Для поляков этот человек имел такое же значение, как для россиян — Владимир Высоцкий – считает Юлия Середа. - О нем много писали в Польше, издавали даже книги о его творчестве. А у нас, я боюсь, не будет никакого отклика на его смерть. И это очень грустно...»

«Исходная точка в рассказах Стасюка всегда — услышанный язык, который в повествовании преобразуется так, что это позволяет извлечь из повседневного хаоса выразительные фигуры героев; их язык ретуширован как будто незаметно, но именно это приводит к тому, что мир, изображенный в прозе Стасюка, возбуждает интерес у читателей», — о творчестве одного из самых ярких польских писателей пишет Лешек Шаруга.

Потрясающее стихотворение Яцека Качмарского, посвященное судьбе Бруно Ясенского (перевод Натальи Горбаневской) В номере также подборка стихов Яцека Качмарского в переводе Андрея Базилевского (Стены, Расстрел, Старость Тесея).

«Новая Польша» предлагает подборку стихов Яцека Качмарского в переводе Андрея Базилевского: «Стены», «Расстрел», «Старость Тесея». В номере также «Эпитафия Бруно Ясенскому» в переводе Натальи Горбаневской

Автобиографичность, которой насыщены все произведения Марии Кунцевич, еще более усилилась в триптихе эссе «Фантомы» (1971), «Природа» (1975) и «Диапозитивы» (1979), в котором писательница вновь вернулась к сложной истории собственной семьи.

Как воспринимаются фигура и творчество Бруно Шульца на Украине и как — в России – пишет Игорь Клех, известный русский прозаик и эссеист, а также автор первого русского перевода Шульца.

На ее примере можно проследить судьбу польской интеллигенции первых десятилетий ХХ века – пишет о Марии Кунцевич Агата Жилинская.

«Достоевский старых людей «награждает» детским поведением, соединяет всякого рода противоречия. Отсюда его образы, хотя и не писались для сцены, всякий раз отчетливы и выразительны. Когда я перечитываю Достоевского, то меня не оставляет впечатление, что его романы как бы сегодня написаны». «Для нас, поляков, Достоевский — религиозный писатель. Причем не православного, а скорее западного мира". С Анджеем Вайдой после постановки им «Бесов» в московском «Современнике» беседует Валерий Мастеров.

«Наши предки были сынами народа, завоеванного Российской империей и несколько раз восстававшего в то самое время, когда все более многочисленные его представители активно и с немалым успехом действовали и творили в столице династии Романовых» - пишет в эссе «Ещё раз о петербургских карьерах поляков» Хиероним Граля.

Петербургские судьбы поляков, их любовь и ненависть к столице империи. «С одной стороны, его отождествляли со всей деспотической империей, царским самодержавием и варварской муштрой солдат. Однако, с другой стороны, он ассоциировался с блеском двора, а также с возможностью занять высокие и выгодные должности» - пишет в очерке «Карьеры в Петербурге» выдающийся историк Януш Тазбир.

Он обладал языковой гениальностью. Эти слова — не преувеличение, хотя известно, что ценность каждого поэта зависит от дара языка. У Тувима это проявлялось в том, что он вверялся слышимой внутренним ухом мелодекламации, даже лишенной смысла. Так относится к языку ребенок – о Юлиане Тувиме пишет Чеслав Милош.

«Тувим попросту входил в слово, а слово входило в него, так что в какой-то момент было трудно отличить, где кончается Тувим, а где начинается польское слово» - вспоминает Юлиуш Виктор Гомулицкий,, сын поэта Виктора Гомулицкого, эссеист, публикатор, переводчик. В предлогаемом воспоминании он говорит о том, что увлекалоТувима почти так же, как поэзия:о переводахи, а также сборе и описанием чудачеств человеческого духа.

Вопреки названию, произведение это [«Энциклопедия русской души»]— вовсе не энциклопедия и не дискурсивный трактат о русском складе ума. Сам автор определяет свое произведение как «роман». Об опубликованной недавно в Польше книге Виктора Ерофеева пишет Гжегож Пшебинда.

Мне кажется, что в период ПНР ваша страна была неким средоточием внимания мировых держав - говорит Виктор Ерофеев, автор "Энциклопедии русской души", в интервью Кшиштофу Пилявскому. - США и СССР боролись за польскую душу. В результате почти все поляки отдали душу американцам. По-моему, Польша себя не нашла. Она так жаждала быть частью Запада, что потерялась в Западе.

Стихотворения из книги "Лоскут плащаницы" ("Запись", "Говорит Иоанна", "Сон-наваждение", "Плач о Святом Георгии"). Перевод Андрея Базилевского.

«В сегодняшней польской поэзии произошла вещь беспрецедентная — выше всего ценятся и охотней всего читаются поэтические книги авторов, которые известны уже полвека Чеслав Милош, Вислава Шимборская, Юлия Хартвиг, Тадеуш Ружевич. Но поэзия «третьего возраста» не сводится к именам упомянутых выдающихся авторов. Доказательством пусть послужит новая книга стихов Анджея Мандальяна «Лоскут плащаницы» - пишет известный литературовед Михал Гловинский.

Это стихотворение можно читать как операцию, производимую на коллективном подсознании, что в свою очередь заставляет искать ответа на вопрос, существует ли таковое. Но массовое убийство народа польских евреев, совершенное гитлеровцами, - это исторический факт такого веса и такой устойчивости, что невозможно не задуматься, какие следы оно оставило в нашей психике - пишет Чеслав Милош о стихотворении Яна Даровского.

Ни на какую память в Гданьске не обопрешься, что и сегодня зримо и болезненно. В России схожее положение с Калининградом. Мне кажется, что там пространство города тоже очень отличается от классического российского пространства, это отличие воспринимается как иной род организма – о Гданьске и о литературе говорит писатель Павел Хюлле.

«Лирика Павляка с самого начала составляет особое явление, располагаясь в стороне от споров между поколениями и программных дискуссий. Дистанция по отношению к этим спорам — одновременно дистанция по отношению к собственной поэзии, да и поэзии вообще. В этом Павляк близок к позиции Ружевича"» - считает Лешек Шаруга. «Новая Польша» предлагает подборку стихов Антония Павляка в переводе Андрея Базилевского.

«Для Антония Павляка (г.р. 1952), автора полутора десятков сборников стихов, поэзия лежит вне поэзии: в том, что неуловимо, несказуемо, непонятно, — в жизни, из которой в стихи попадают лишь случайные фрагменты, эпизоды.» – Так видит поэзию Павляка Лешек Шаруга.

Нагромождение событий и отголоски взрывов на Ближнем Востоке не ослабили внимания, с которым мир смотрит на Россию. Пристальность этого внимания и углы зрения могут изменяться, но все — и ученые, и неученые — хотят одного: угадать, куда идет новая, преображенная Россия и насколько необратима ее метаморфоза. Спустя двенадцать лет после перелома ответить на этот вопрос ничуть не легче, чем раньше - пишет Ежи Помяновскив в очерке, представляющем видение России современными польскими драматургами и режиссёрами.

Идеологическое всезнание порождает такие же парадоксы, как богословское всемогущество: «Может ли Господь Бог создать такой тяжелый камень, чтобы Он Сам не мог его поднять?» Создатели концепции генеральной реформы мира решают этот парадокс довольно просто: создают камень и приказывают другим поднять его - пишет Войцех Скальмовский.

"Действие пьесы разворачивается за кулисами МХАТа, в кабинете следователя на Лубянке и в квартире, где умирает Булгаков. Как и в “Последних днях” самого писателя, главный герой не появляется на сцене. Спектакль полон тонких намеков и цитат из произведений Булгакова и сочинений его ровесников" - так "Булгакова" Мацея Войтышко характеризует Ежи Помяновский. "Новая Польша" предлагает фрагменты этой пьесы.

2-8 декабря прошлого года во Вроцлаве проходил 32-й форум современной драматургии "Евродрама-2002". В нем принял участие Кристиан Люпа, режиссер краковского Старого театра, показавший как результат рабочих репетиций спектакль "Остров" по пьесе Максима Горького "На дне" (в переводе Анны Каменской и Яна Спевака). 24 января, после новых репетиций, режиссер показал уже целиком спектакль, получивший название "Ночлежка".

Отношения между Польшей и Россией всегда складывались под мощным воздействием политических ситуаций, которые резко обострялись в переломные эпохи. О стратегическом замысле советских правящих кругов в отношении Польши и механизме его осуществления можно судить по некоторым новым архивным документам – пишет Виктор Хорев.

Что нужно знать о Лешеке Длугоше - исполнителе авторских песен, заметной личности краковского кабаре «Погребок под Баранами», поэте и человеке? На этот вопрос на два способа - для любопытствующих и для эмоциональных - отвечает Петр Мицнер.

Могло бы показаться, что пропаганда времен ПНР успешно отобьет у поляков всякий интерес к поэзии Владислава Броневского. Ни одно торжественное заседание не обходилось без его стихов, школьники учили их наизусть. Однако стихи устояли, выдержали и это испытание – Пишет Петр Мицнер.

Самая известная книга Ханны Краль это «Успеть до Господа Бога» - запись цикла бесед с Мареком Эдельманом, врачом и последним, кто ныне жив из состава командования восстанием в варшавском гетто. Память о холокосте жива это важная тема произведений Ханны Краль, в которых она также пытается разобраться в современном мире. Книгу «Так это ты – Даннил», фрагмент которой предлагает читателям «Новая Польша», от предыдущих книг Краль отличает то, что ее можно читать как дневник писателя, очень сдержанный, и тем самым более потрясающий.

«Фотографии» (2002) — попытка обобщить разного рода опыт послевоенной Польши. Рассказы Андермана — отрывки, мгновенные крупные планы, анекдоты, отражение собственного опыта, причем особый упор делается на его общественную и политическую окраску. О цикле «Фотографии», фрагмент которого публикует в том же номере «Новая Польша» пишет Лешек Шаруга.

"Идея первой записи появилась как-то сама собой, когда в "Газете выборчей" я прочел о смерти Ежи Гедройца, редактора парижской "Культуры". Фамилия эта не очень известна в Украине, хотя странно: Гедройц издал произведения писателей нашего "расстрелянного Возрождения" еще тогда, когда их фамилии произносили разве что шепотом..." - пишет Виталий Портников в начале дневника, фрагменты которого приводятся "Новой Польшей".

Увлеченность злом — великая сила русской литературы, она допускала реалистическое описание, а не приукрашивание действительности. С Чеславом Милошем беседует Сильвия Фролов.

Яцек Бохенский сегодня, несомненно, принадлежит к самым крупным польским писателям старшего поколения. О творчестве и биографии писателя пишет известный критик и летературовед Рышард Матушевский.

Почему среди сказок о насилии сказка о войне, менее выразительная, чем любой детективный триллер, убедительно объяснила сказку о социализме, когда непонятна вообще всякая связь между этими сказками? Счеты с совестью сводит крупный польский писатель Яцек Бохенский.

Пути польской драматургии и польского театра не всегда встречались: иногда расходились, иногда шли параллельно. О направлениях развития польской драматургии после крушения реального социализма пишет Яцек Серадский, известный театральный критик, главный редактор ежемесячного журнала “Диалог”.

«Не в первый раз Ружевич ссылается на понятие «серого человека», такого как все. Но в то же время невозможно абстрагироваться и от другой ссылки — от того, что стало заглавием книги: «серая зона». (...) Но что же она такое, «моя серая зона», о которой идет речь в стихотворении?» О сборнике «Серая зона» пишет Лешек Шаруга.

В русском «православном» мышлении ничего не изменилось — это, пожалуй, первый вывод, который могут сделать из чтения очередного замечательного труда моего учителя те, кто наблюдает сегодняшние борения с католичеством в России (а Польша остается их фоном). О книге Анджея Валицкого «Россия, католичество и польский вопрос» пишет Анджей де Лазари.

«Размышления о языке, в особенности о природе слова, — это, может быть, один из самых важных мотивов современной польской поэзии. Подобные размышления появляются и в поэзии Юлии Хартвиг.» О творчестве Юлии Хартвиг пишет Лешек Шаруга.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, его вела Ксения Старосельская. «Мне показалось целесообразным сосредоточиться на произведениях одного автора. Имя автора пришло на ум мгновенно: Корнель Филипович.» Ксения Старосельская пишет о своем семинаре и вспоминает Корнеля Филиповича.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

«Корнель Филипович несомненно принадлежит к числу выдающихся польских прозаиков XX века. Он дебютировал между двумя мировыми войнами как поэт и после того, как долгие годы был сосредоточен исключительно на повествовательном искусстве, завершил свое творчество как поэт. Проза, оказавшаяся между стихами, открывающими и замыкающими творчество писателя, предстает как многогранное исследование человеческой судьбы, запись и документация реалий польской жизни.» О Корнеле Филиповиче пишет Лешек Шаруга.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемое«Новой Польшей» стихотворение Корнеля Филиповича является результатом его работы.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

В начале 2001 года в Москве при Польском культурном центре был организован семинар переводчиков польской литературы, который вела Ксения Старосельская. Предлагаемый «Новой Польшей» рассказ Корнеля Филиповича является результатом его работы.

Если “польская школа” в самом деле существует, ей, я думаю, свойственно уважение к фактам, к действительности, которая волнует всех. С лауреатом Нобелевской премии по литературе Виславой Шимборской беседует Ян Стшалка.

Подборка стихотворений Виславы Шимборской разных лет: «Террорист, он смотрит», *** («Я слишком близко, чтоб присниться ему»), «Дорожная элегия» «Маленькая девочка стаскивает скатерть»,«Люди на мосту», «Фотография 11 сентября», «В парке», «Заметка».

Семь стихотворений Эвы Липской («Можно», «Может будет лучше», «События», «Два голоса», «Так», «Хуже всего умирать», «Граница дружбы») в переводах Андрея Базилевского, Ольги Абрамович и Святослава Свяцкого.

В томе «Свидетельство поэзии» Милош противопоставляет себя классицизму, определяя его как формальную «отделку», неплодотворную как познавательно, так и артистически, — для многих читателей Милоша, привыкших воспринимать его творчество как «классицистическое», это может оказаться неожиданностью. Однако это вовсе не неожиданность – пишет Лешек Шаруга.

Не вижу смысла прикидываться белой вороной и скрывать болезнь, гложущую любого поляка; наоборот, ее нужно признать и привыкнуть, в конце концов, обходиться с ней по возможности беспристрастно. Итак, поляки и русские друг друга не любят – пишет Милош. Статья является фрагментом книги “Rodzinna Europa” (1959).

Книга Ивашкевича «Петербург» это сборник очерков о писателях, связанных с этим городом, иногда — об их связях с Польшей или поляками; наконец, о роли Петербурга в жизни и творчестве польских писателей. Предлагаемый текст посвящен замечательному польскому писателю, одному из самых беспокойных польских умов ХХ века — Виткацию.

Ивашкевич впервые оказался в прежней столице империи (в пределах которой родился), когда ему было почти 80 лет, в 1971 м. Любезные гиды показывали ему самые интересные места, здания, коллекции. Он молчал. Ни о чем не спрашивал. Слушал и смотрел – о книге Ивашкевича «Петербург» пищет Петр Мицнер.

Поэма Ярослава Ивашкевича в переводе Андрея Базилевского.

Свет и тень — вот два элемента, изначально составляющие основную материю этого писательства Ольги Токарчук, в котором рациональное борется с иррациональным, будничность с мифом, а явность опыта — с его тайным смыслом. Токарчук не дает окончательных ответов, мир возможного становится у нее неотъемлемым дополнением реальности. Рассказ «Шкаф» перевела Стелла Тонконогова.

Стихотворения Яна Твардовского в переводе на русский язык составили внушительную часть книги «Польская поэзия: XX век. Антология». Большая часть текстов приводится по этому изданию. Стихотворения, отмеченные*, впервые публикуются в русском переводе.

«С концом ПНР сопряжены важные перемены не только в политической, но и в культурной жизни Польши. Прежде всего кончилось разделение (особенно тягостное в литературе) на отечественное и эмигрантское творчество. Другой важный знак перемен — отмена цензуры. Наконец третий, тоже существенный фактор культурной жизни — возрождение провинции, а тем самым — децентрализация.» О литературе последнего десятилетия пишет Лешек Шаруга.

Всякий поэт — священнослужитель. Он ищет связи с неведомым, принимает тяжесть мира и разделяет его боль. У Яна Твардовского — поэта, который в 33 года стал священником, — это единство особенно крепко и гармонично. О Яне Твардлвском и его поэзии пишет Андрей Базилевский.

Одно из последних столь обширных интервью Ежи Гедройца, главного редактора парижской «Культуры». В его труде, который он возложил на себя вслед за своими предшественниками, стихией была политика, но в центре неизменно стояла культура, в особенности литература.

Станислав Игнаций Виткевич (псевдоним — Виткаций) — один из самых значительных польских писателей XX века. О его творчестве и о вышедшем в России сборнике «Дюбал Вахазар» пишет Лешек Шаруга.

«В Кракове опубликовано «Почти полное собрание сочинений» Венедикта Ерофеева. В польское издание включены не только два законченных и широко известных произведения — повесть «Москва—Петушки», названная автором «поэмой», и пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора». Мы находим здесь частные письма, набросок еще одной пьесы, эссе о Розанове, выписки из сочинений и приказов Ленина, а также подборку собственных афоризмов Ерофеева.» О Венедикте Ерофееве пишет Ежи Помяновский.

Премия Чеслава Милоша (не имени Милоша!) учреждена в 1991 году. «Я решил разделить премию между двумя поэтами, постоянными успехами которых в совершенствовании поэтического ремесла я давно восхищаюсь, — это Павел Марцинкевич и Яцек Подсядло» - пишет Милош.

Конкретность уберегает их [Подсядло и Марцинкевича]от превращения поэзии в стилистические упражнения. Они очень разные, однако у них один и тот же человеческий пейзаж их страны, сформировавшийся главным образом во времена ПНР, и поэтому я не колеблясь назову их реалистическими поэтами – пишет Чеслав Милош в обосновании премии, которую присудил поэтам.

У Подсядло мне сегодня важно, что он продолжил линию Стахуры и некоторое время был «культовым» поэтом, важны местности и лица, которые он собрал в своем бродяжничестве – пишет Чеслав Милош в обосновании премии, которую он присудил Яцеку Подсядло.

«Пристрастно» цитируя Конвицкого, просто невозможно обойтись без «Польского комплекса», в котором русская нота звучит, пожалуй, громче, чем в других его романах – пишет во вступлении к публикации фрагментов книги ее переводчица Ксения Старосельская. Впервые «Комплекс» вышел в 1977 г. в подпольном «Записе».

«Блестящий, парадоксальный, язвительный и лирический, загадочный и пронзительно ясный.» Так пишет о Конвицком его переводчица Ксения Старосельская. «Новая Польша» предлагает фрагмента из его двух книг: «Памфлет на самого себя» и «Восходы и закаты луны».

О творчестве Конвицкого, о ситуации на российском книжном рынке, о переводах произведений Конвицкого на русский, о своей переводческой работе пишет Ксения Старосельская, частью переводческой биографии которой является этот польский писатель.

Феномен Бялошевского описывает и анализирует критик Рышард Матушевский: «Он был поэтом, прозаиком, а также автором текстов для своего собственного, «частного» театра, который организовал вместе с несколькими друзьями у себя дома на Тарчинской улице в Варшаве.(...) Желая приблизить русского читателя к пониманию той роли, какую сыграл в польской поэзии Мирон Бялошевский, быть может, стоит сослаться на поэзию Велимира Хлебникова, хотя это явления разного порядка.»

«Масштаб воздействия неутомимой деятельности Гедройца еще не осознан: он так многогранен, как еле видимый издали горный массив. «Исторические тетради», все изданные им в эмиграции книги, «Дневник» Гомбровича, который без него не возник бы, бесчисленные сочинения стихами и прозой, недоступные для живших в ПНР и им же спасенные от уничтожения...» Станислав Лем вспоминает Ежи Гедройца.

Самоирония – несомненно воспринятая вместе с опытом поэзии Шимбороской – существенная черта творчества Эвы Липской – считает Лешек Шаруга, поэт и литературовед. «Новая Польша предлагает два стихотворения из антологии Натальи Астафьевой «Польские поэтессы ХХ века».

Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ, поэт и известный переводчик польской литературы говорит о «Поэтическом трактате» Чеслава Милоша и о своей работе над его переводом. Русский перевод «Поэтического трактата» это первый перевод поэмы на иностранный язык.

Фрагменты "Поэтического трактата" Чеслава Милоша, лауреата литературной Нобелевской премии за 1980 год.

Феномен Бялошевского описывает и анализирует критик Рышард Матушевский: «Он был поэтом, прозаиком, а также автором текстов для своего собственного, «частного» театра, который организовал вместе с несколькими друзьями у себя дома на Тарчинской улице в Варшаве.(...) Желая приблизить русского читателя к пониманию той роли, какую сыграл в польской поэзии Мирон Бялошевский, быть может, стоит сослаться на поэзию Велимира Хлебникова, хотя это явления разного порядка.»