Юзеф Чапский
Сразу по приезде1 я получил приказ создать «Бюро опеки» при сборном пункте, через который должны были пройти все прибывающие офицеры и солдаты. Целью бюро было информировать их и собирать от них информацию, жалобы, вопросы.
Эти люди не знали еще ничего, кроме того, что их выпустили из лагерей и отправили в армию. (...)
Помню такое собрание вновь прибывших в занесенной снегом степи; они тогда впервые услышали, что Польша сражается с оккупантами, что в 1940 г. мы участвовали в боях во Франции и в Нарвике, что наш военно-морской флот действует, что в битве над Англией, в смертельной схватке за Лондон, польские летчики сбили 219 немецких самолетов, седьмую часть уничтоженных над Лондоном вражеских машин. Эти известия были потрясением для польских солдат, участников сентябрьской катастрофы, над которыми два года измывалась в лагерях советская пропаганда, внушавшая, что Польша и польская армия навсегда перестали существовать.
Каждое выступление я заканчивал словами о союзе с Советами. Выполняя приказ командования, требовал лояльности и товарищеского отношения к Красной армии. (...)
Три вопроса преобладали над всем остальным.
Этих людей, изможденных, промерзших, с мокрыми ногами, обернутыми в тряпки, в пропитанных водой рваных куртках, беспокоило прежде всего - как спасти, собрать в войсках товарищей, еще оставшихся, удерживаемых в лагерях.
Вторым делом была просьба найти родственников на просторах России, куда их вывезли, послать им весточку о себе. (...)
Третьим - расспросить всех, кто к нам приходил: не слышал ли он что-нибудь, не знает ли чего-нибудь о военнопленных из Старобельска-1, Козельска-1 и Осташкова? Тогда мы еще верили, что они вот-вот приедут. Однако наши боевые товарищи не только не появлялись, но и никто из сотен тех, кто прибывал со всей России в наше бюро военнопленных и узников, не мог ничего о них сказать. Понять это мы были просто не в силах.
С момента эвакуации тех трех лагерей в апреле-мае 1940 г. не осталось и следа от 15 тыс. военнопленных (среди которых было 8 тыс. офицеров).
Нам тогда еще в голову не приходило, что 15 тыс. военнопленных убиты, мы упорно, каждый день спрашивали о них каждого. Слухов о том, что большевистские власти провели массовую хладнокровную ликвидацию, мы поначалу даже не хотели принимать во внимание.(...)
Среди бесчисленных фамилий зэков, которые мы записывали под диктовку прибывших, никогда не встречались фамилии никого из наших товарищей из Старобельска, Козельска, Осташкова, а ведь нам казалось, что уже почти нет в России лагеря, откуда не было вестей. Было только одно исключение: мы располагали несколькими сообщениями, пожалуй, их было более десятка, о профессоре Х2, который находился в одном из лагерей Коми и, судя по рассказам его освобожденных товарищей, был тяжело болен. Выпускать его не хотели. Мы знали, что он был в Козельске-1, в одном из трех лагерей, которые не подавали признаков жизни (за исключением 400 военнопленных, сосредоточенных после мая 1940 г. в Грязовце). Значит, где-то есть военнопленные козельчане, казалось нам тогда.
Профессора Х освободили из Коми только в июле 42-го, через год после «амнистии», после многократных личных обращений посла Кота. Тотчас по прибытии он дал следующие показания: в апреле 1940 года он вместе с группой из 300 офицеров был вывезен из Козельска-1 на станцию к востоку от Смоленска, там его увели от остальных и поместили отдельно, однако в окошко он мог наблюдать, что происходит с остальными. Так вот, к вагонам подъезжали автобусы с затемненными стеклами, офицеров грузили в них и увозили в лесистые окрестности Смоленска. Профессора Х отправили в Москву на следствие по поводу его научных работ о советской экономике, а оттуда - в Коми. (...)
Комната с большими портьерами, с ковром. Райхман, худощавый, невысокий, с породистым лицом и ухоженными руками, поздоровавшись, сажает меня напротив окна. На протяжении всего разговора присутствует, в полном молчании, третье лицо, тоже в мундире НКВД. Райхман производит впечатление человека холодного, хорошо владеющего собой. Он принимает меня корректно и равнодушно. За все время визита я не заметил ни единого жеста, не услышал ни единого слова, которые не были бы тщательно взвешены. На сухом лице сравнительно молодого, лысеющего блондина ни тени какой-либо реакции.
Подаю ему докладную записку, в записке приведены точные цифры об офицерах и рядовых, взятых в плен с оружием в руках и размещенных в лагерях в Старобельске и Осташкове. Подчеркиваю, что в Козельске в момент разгрузки, в апреле 1940 г., было около 5 тыс. военнопленных, в том числе около 4500 офицеров всех званий (это приблизительно соответствовало числу катынских жертв, согласно расчету, сделанному на основе документов позднее, в 1945 г.). Далее констатирую, что в Осташкове в момент начала разгрузки было 6670 человек, из них 380 офицеров, а в Старобельске - 3920, из них лишь несколько десятков курсантов и гражданских, а остальные - офицеры. Я добавил, что из общего числа этих 15 тыс. человек из всех трех лагерей нашлось около 400, тех, кого собрали в мае 1940 г. в Павлищевом Бору, а потом в Грязовце под вологдой. (...)
Сколько просеянных, отброшенных версий, сколько расспросов, опросов, допросов несчастных людей в рваных куртках - в Куйбышеве, в нашей холодной деревянной хибаре в Тоцке, в Чкалове, и все ради того, чтобы написать эти несколько предложений, думаю я, украдкой глядя на текст, по которому Райхман бесстрастно водит карандашом.
«Мы знаем, с какой скрупулезностью был зарегистрирован каждый военнопленный, читаю дальше, следя за карандашом Райхмана. - Как „дело” на каждого из нас, с многочисленными протоколами допросов, хранилось в папках с удостоверенными фотографиями и заверенными документами, мы знаем, с каким педантизмом и точностью вело эту работу НКВД. Так разве торжественное обещание самого Сталина, его категорический приказ выяснить, какова судьба бывших польских военнопленных, не позволяет нам надеяться, что мы по крайней мере узнаем, где находятся наши боевые товарищи, а если они погибли, то как и где это произошло?».
СТАРОБЕЛЬСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ
(Фрагмент)
В октябре 1940 г., за восемь месяцев до начала советско-германской войны, большевики привезли в специальный лагерь под Москвой, а потом и в Москву нескольких наших штабных офицеров, в частности полковника Берлинга, и предложили им сформировать польскую армию против немцев. Берлинг уже тогда принял предложение, но поставил твердое условие: в эту армию смогут вступить все солдаты и офицеры, независимо от политических взглядов. Была встреча с Берией и Меркуловым.
- Ну естественно, - ответили они. - Поляки любых политических взглядов получат право вступить в эту армию.
- Замечательно, - произнес Берлинг, - у нас есть отличные кадры для армии в лагерях Старобельска и Козельска. И тут у Меркулова вырвалась фраза:
- Нет, эти - нет. Мы сделали с ними большую ошибку. ( Выделенное курсивом – по-русски в тексте)
Из сборника «Kaтынскоe преступление в свете документов» 3
3 декабря 1941 г. в Кремле состоялся разговор генерала Сикорского со Сталиным при участии генерала Андерса и комиссара Молотова. Вот соответствующая часть протокола:
Ген. Сикорский: ...заверяю вас, господин президент, что ваше распоряжение об амнистии не выполняется. Многие, притом самые ценные наши люди еще находятся в трудовых лагерях и тюрьмах.
Сталин (делая заметки): Этого не может быть, амнистия касалась всех, и все поляки освобождены. (Последние слова адресует Молотову. Молотов подтверждает).
Ген. Андерс (по требованию ген. Сикорского, приводит подробности): - Это не соответствует действительному положению вещей. У меня в армии есть люди, которых освободили только несколько недель назад и которые заявляют, что в отдельных лагерях остались еще сотни и даже тысячи наших соотечественников.
Ген. Сикорский: Это не наше дело представлять советскому правительству точные списки наших людей, полные списки есть у начальников лагерей. У меня с собой список около четырех тысяч офицеров, которых вывезли насильно и которые в настоящее время еще находятся в тюрьмах и трудовых лагерях, но даже этот список не полон, так как содержит только фамилии, которые удалось восстановить по памяти. Я распорядился проверить, нет ли их в Польше, с которой у нас постоянная связь. Оказалось, что ни там, ни в лагерях военнопленных на территории Германии нет никого из них. Эти люди находятся здесь. Никто из них не вернулся.
Сталин: Этого не может быть. Они бежали.
Ген. Андерс: Куда же они могли бежать?
Сталин: Ну, в Манчжурию.
Ген. Андерс: Не может быть, чтобы всем удалось бежать... Большинство офицеров, упомянутых в списке, известны мне лично. Среди них - мои штабные офицеры и командиры...
Сталин: Наверняка их освободили, просто они еще не прибыли.
Ген. Сикорский: Россия велика, и трудности тоже велики. Возможно, местные власти не выполнили приказ. Если бы кто-то выбрался за пределы России, он наверняка доложил бы мне.
Сталин: Знайте, что у советского правительства нет ни малейшего повода задерживать хоть одного поляка.
Молотов: Быть того не может, чтобы в лагерях находились ваши люди.
Ген. Андерс: Однако мы с абсолютной достоверностью установили, что они там есть...
Сталин: С этим разберутся. Будут даны специальные указания исполнительным органам, однако следует понимать, что мы ведем войну.
Этот разговор еще больше укрепил польскую сторону в убеждении, что пропавшие офицеры живы и их содержат в трудовых лагерях.
______________________
1 Юзеф Чапский был интернирован в Старобельске и в числе немногих офицеров из этого и двух других лагерей вместо отправки на расстрел был переведен в лагерь в Павлищевом Бору, затем в Грязовце, откуда освобожден по амнистии, объявленной польским заключенным после советско-польского соглашения августа 1941 г. (т.н. пакта Сикорского-Майского). Из лагеря прибыл («приезд», о котором говорится в тексте) в распоряжение командования формировавшейся польской армии генерала Андерса. - Ред.
2 Станислав Свяневич, профессор Виленского университета им. Стефана Батория, специалист по Восточной Европе. В 1979 г. он выпустил книгу воспоминаний „В тени Катыни”. -Ред.
3 Сборник, изданный в 1949 году (и многократно затем переиздававшийся) под. ред. ген. В.Андерса, был составлен писателем Юзефом Мацкевичем, чье имя как составителя, однако, не было названо. Мацкевич побывал в Катыни в то время, как гитлеровцы эксгумировали трупы польских офицеров, писал об этом в разрешенной оккупантами виленской газете, за что во многих кругах на долго заработал репутацию „коллаборациониста”.