Напоминания, выговоры. Печальные воспитательные методы применял Дмитрий Владимирович, но Чапские смиренно их принимали; он до конца остался для них обоих «учителем» 1, самым главным из тех, кого они встретили в жизни, тем, кто учил, как быть самим собой, не впадая в эгоизм.

В 1928 г. Чапский опубликовал в «Вядомостях литерацких» призыв создать Товарищество имени Станислава Бжозовского, с тем чтобы издавать его сочинения. Из этого ничего не вышло. «Думаешь, так защищают память писателя? — говорил Философов. Написал три слова и снова уезжаешь в Париж?» (J.Czapski. O Stanislawie Brzozowskim (1963) // J.Czapski. Patrzac. Krakow, 1983).

Философов жаловался на отсутствие религиозной мысли в Польше, но, с другой стороны, не споры (как в петербургские времена) казались ему важнее всего, а просто глубокая религиозная практика. Чапского он упрекал в том, что тот читает мистиков, когда «мистику надо делать, а не читать о ней» (J.Czapski, Wyrwane strony. Запись от 27 мая 1965). Марыня, по его мнению, с одной стороны, ограничена разумом, который не позволяет ей верить в церковные догмы, а с другой — поддается иррациональным склонностям, верит в лекарственную силу травок и березового чая. Он делал ей выговоры и как литератору, указывая фактические ошибки, а главное — поэтичность в стиле Марии Родзевич. Хотел же он вырастить ее трудолюбивой пчелкой, одновременно утверждая, что она должна отбросить научные претензии, потому что для науки она слишком наивна.

Войцех Карпинский в «Портрете Чапского» пишет, что история помогла Юзефу справиться с балластом семейных традиций. Этот балласт тревожил и Философова. В тридцатые годы он считал, что Марыне это удалось не до конца, что гены баронов Мейендорфов по-прежнему определяют ее кругозор. У него самого был схожий опыт, давным-давно ему пришлось преодолеть не только дух отца — главного военного прокурора, но и противоречие, существовавшее между родителями. Мать его была первой русской феминисткой и демократкой, у нее в салоне бывали писатели, например Достоевский, а в то же время те, кого приглашал ее муж. Много лет спустя Дмитрий Владимирович вспоминал: «Мне приходилось встречать людей после многолетней тюрьмы. Она накладывает на своих клиентов (я говорю, конечно, о политических) особый отпечаток. Что-то от „zakonnikow” [монахов]. Размеренные движения, отсутствие торопливости» (Д.Философов — З.Добровольской. Отвоцк, 10 июля 1937. Из собрания Божены Микуловской).

Философов ставил перед Марыней и Юзефом трудные задачи. Тем не менее, как он писал Марии Домбровской, он считал, что «Чапские материал очень хороший, и стоит над ним работать. В них есть большая доля наивности, но эта наивность порядка, так сказать, „гениального”, а не от дефекта ума. Это наивность детской доверчивости, вообще детской непосредственности. Они способны поехать убеждать папу римского, чтобы он переехал в Прушков, а Сталина, чтобы закрыл Г.П.У. Но ведь это проделывал Мицкевич, это же было у Жеромского, несмотря на всю его суровость. Их высокий внутренний аристократизм, их потрясающая бессребренность (живут как птицы небесные!), их свобода от „конвенциональностей” [условностей] меня преисполняют к ним глубоким уважением. В них есть какая-то „серафичность” Франциска Ассизского. Я, как-никак, эмигрант, а им нужны поляки. А в Польше им очень трудно найти подходящих поляков. Недаром они прожили 5 лет в Париже!» (Явоже, 12 сент. 1930. Особое собрание Библиотеки Варшавского университета).

Можно сказать, что в тридцатые годы Чапский был одним из ближайших сотрудников Философова. Мы знаем, что он исполнял роль связного между Дмитрием Владимировичем и Марианом Здеховским, а насколько существенен был диалог этих двух мыслителей, свидетельствуют недавно опубликованные письма (Здзеховский — Философову // Новая Польша, 2008, №10). 12 сентября Чапский делал доклад в Литературном содружестве, И. как можно судить по обширному отчету в «За Свободу!» (1931, 15 дек.), учителю доклад пришелся по вкусу.

Встречи Литературного содружества, на которых бывали польские писатели, стали своего рода предисловием к вечерам в «Домике в Коломне», более элитарном польско-русском клубе. Он действовал по инициативе Философова с 3 ноября 1934 до февраля 1936 года. В состав «руководства» входил Чапский, он же прочитал там первый доклад — «Башня из слоновой кости и улица». Притом это было сразу после выговора, который он получил от Философова в связи с «Газетой артистов» («Газетой художников»). В августе 1934 г. вышел напечатанный на ротаторе анонс будущей газеты без указания состава редакции.

Передо мной лежит экземпляр (из собрания Божены Микуловской) с адресованными Марии Чапской приписками от брата и от художника Яна Цибиса. Первый уговаривает ее написать «кусачую статью», а Цибис называет журнал «скорострельной пушкой». И все эти залихватские похвальбы вместе с довольно туманной программой попали в руки Философову. Его письмо Чапскому по этому поводу состоит из двух частей: одна названа «Удивление», вторая — «Огорчение». В первой части он, в частности, пишет: «Я привык думать, что „chlopcy”, как ты выражаешься (не забудь, им 40 лет) относятся с уважением к своему творчеству, к искусству, к художнику, к живописи. Ян очень строг в этой области, и честно относится к своей работе живописца. Почему же такое нечестное отношение к Слову, к мысли, к общественной работе? Почему написать „два яблока с грушей” требует известного „аскетизма”, громадной работы, „мук творчества”, а издавать журнал — можно с легкостью, а писать программу можно „сняв штаны”?»

Последние слова — намек на какую-то недавнюю компанейско-художническую эскападу с участием «хлопцев», во время которой Тадеуш Потворовский публично снял штаны. Дальше, в части «Огорчение», Философов насмехается над содержанием проекта: «Что значит „krytyczny obraz ruchu artyst. i umyslowego wspolcz. zycia” [критическая картина художественного и умственного движения современной жизни]? Кто будет критиковать и с какой точки зрения? Оказывается единственный критерий — это молодость! Кто молод, тот имеет право бороться „с сервилизмом” и „ложными авторитетами”. Больше того, право ругаться предоставлено каждому, „niezaleznie od kierunkow i sympatii artystycznych” [независимо от художественных течений и симпатий]. Кто не знает вас, может подумать, что это pismo [периодическое издание] основано специально для „шантажирования”. Помню в Monte-Carlo каждый месяц выходил какой-ниб<удь> „niezalezny” [независимый] орган, такой же анонимный, как и „Gaz. Art.” [„Газета художников”], где „разоблачались” дела Casino и где приглашались все желающие рулетку разоблачать ее „гризонцым” [кусачим, прав. «грызонцым»] образом».

Письмо это отправитель сохранил, не послал, что случалось с ним нередко — он упоминает об этом в переписке с Гиппиус, констатируя, что нервы не выдержали, преувеличил из злорадства. Он знал, каков он есть, раз называл себя (по-польски) «хроническим недовольным». Вдобавок видно, что к старости авангард перестал его интересовать и он, вероятно, не следил за дальнейшей судьбой «Газеты артистов», журнальчика весьма любопытного, но — и тут у Философова была бы причина разъяриться — иногда крайне просоветского.

Неотправленным осталось и письмо от 2 марта 1935 г., куда более личное. Чапский был тогда в Париже, готовил книгу о Юзефе Панкевиче, вернее — об искусстве в целом через взгляды и личность художника.

«Ты жаловался, что ходя с ним (Панкевичем) по Лувру, слушая его суждения о чуждых тебе художниках, ты теряешь связь с ним, не переживаешь, и вообще исчезает чувство интимности, ибо господствует мозг. Кроме того, ты заявил, что хочешь ехать в Италию „варваром” без культурной подготовки.

Я тогда же ответил тебе, что это меня огорчает, и пояснил почему.

В последнем письме ты мне не писал, что согласился с Панк., что XIX век действительно не на высоте и что, вернувшись домой, ты начнешь работать иначе и т.д.

И я опять огорчился. И понятно почему. В обоих случаях проявляется то же опасное свойство: пассивность (galareta! [студень]). Именно из-за этой пассивности, wrazliwosci [чувствительности, впечатлительности] я и называю тебя zdrajca [предателем].

Подумав эти дни над этой проблемой, я пришел к некоторым формулам, о чем и хочу с тобой поделиться.

По существу, «переживания» и wrazliwosc вещи «нейтральные». Опасность начинается тогда, когда эти переживания и wrazliwosc не только вступают в борьбу с сознанием, но и побеждают его.

Ты делаешь всегда ту же самую ошибку. Ты „переключаешь” свои пассивные переживания в психологию, а не в рассудок, во впечатления, а не в сознание. Ты напрасно не пользуешься уроками, которые дает Марыня. В ней твой недостаток, твой nalog [порок] принимает форму опасной болезни. Она все время „переживает”, и этими переживаниями хочет купить право на отказ от сознания.

Что же касается тебя, то вот тебе пример опасности переключения всех впечатлений на „психологию”. Я тебе написал, что доклад Стемповского был очень интересен. Ты с удивлением меня спрашиваешь, как это так я согласился с Jerzykom [Ежик — уменьшит. от Ежи]! А вместе с тем, я десятки раз говорил тебе о том, что надо ценить и то, что тебе чуждо (помнишь, я тебе говорил, что я подчеркиваю в книге то, что характерно для автора, а ты лишь то, что соответствует твоим переживаниям)» (из собрания Божены Микуловской).

В этом вопросе Чапский не дал себя переубедить, о чем свидетельствует его собрание цитат — как он их называл, «золотых гвоздей».

Дальше Философов пишет об обоих Чапских:

«Ты не только не борешься с тенденцией Марыни убежать от сознания, но наоборот, поощряешь ее в этом, и приносишь ей большой вред. Когда ты ей написал, что благодаря Панкевичу не имел в Лувре „переживаний”, она прямо воспряла. Начала мне объяснять, что поэтому именно она не может читать статей Бродзинского и Мохнацкого о романтизме („Нет переживаний!!”). А вот когда она стала (якобы!) более интимной с Людвикой Снядецкой, она начала понимать, что такое романтизм. „Мы всегда начинали с конкретного!” Во время твоего отсутствия она всегда говорит „мы”. Иногда я ее спрашиваю, кто это мы?»

Марии Чапской предстояло переводить на польский его статьи для запланированного, но не вышедшего избранного (машинопись, по всей вероятности, пропала во время войны), вносить деньги на счет «За Свободу!» и ее продолжения — «Меча»; брат и сестра Чапские бывали у Философова в последние годы его жизни в санатории «Викторовка» в Отвоцке. С начала войны — уже одна Мария. Сохранилась ее записка по-французски, которую она ему оставила, выходя (видно, он задремал): «Tres cher — Je pars a 9 h et 1/4 et te dis au revoir par ecrit et baisant tes mains [Дорогой — Я ухожу в 9 1/4 и прощаюсь с тобой письменно и целуя тебе руки]» (из собрания Божены Микуловской). Записка датирована 10 июня 1940 го. Тяжело больной Философов поправил «10» на «9», дописал заглавное «М» с восклицательным и вопросительным знаками. Ну да, Марыня опять что-то напутала...

Два года спустя она же взяла принадлежавший некогда ему, православному, римский молитвенник и, пользуясь поддельным пропуском, отнесла его в гетто Корчаку, который просил ее об этом, так как хотел провести богослужение для детей. После войны Мария Чапская ускользнула из Польши и присоединилась к брату. Писала она всё лучше и лучше, иногда даже сочиняя довольно «кусачие» статьи; в одной из них — «Как не следует писать о святых» — мы находим откровенные реминисценции текстов Философова: «Как надо писать биографии» и «Как не надо учить культуре».

В кругу парижской «Культуры» окажутся целых четверо учеников Философова: Чапские, Ежи Гедройц и самый непослушный из них — Ежи Стемповский.

*

Кто это мы?

Вопрос, который задал Дмитрий Философов. Вопрос, который в числе прочих мог одолевать Чапского в лагере, в армии, в Мезон-Лаффите. Вопрос, который возвращается к нам, когда мы читаем то, что осталось записанным от встреч Философова с Чапскими.

Кто это мы?

Перевела Наталья Горбаневская

 ______________________

¹ Так писал Юзеф Чапский Ежи Тимошевичу (1986). См. J.Timoszewicz. Filosofow — Czapski — Stempowski // Kultura, 1998, №4.