«Шопен и его Европа»... Так назывался замечательный фестиваль, прошедший в Варшаве во второй половине августа 2009 года. Но что, собственно, значат эти слова? Проверим, для порядка излагая тему по пунктам.

1. Как выглядит географическая карта ситуации? Три города: Варшава, Вена, Париж. Варшава — опера, консерватория, девять музыкальных книжных магазинов (а сколько сегодня?), несколько фортепьянных фабрик, интенсивная концертная жизнь, многочисленные литературные журналы, ожесточенный спор между классиками и романтиками. Вена — когда Шопен выезжает из родной страны, она всё еще музыкальная столица Европы, живая память о Гайдне, Моцарте, Бетховене, Иоганн Непомук Гуммель, гуру того сентиментального стиля, который отдает первенство чувствам и позволяет блеснуть исполнителю. Париж — когда Шопен покидает Вену, центр мира теперь уже здесь, плеяда великих виртуозов (Лист, Калькбреннер и компания), взрыв нового, романтического языка.

2. Чем молодой Шопен обязан Европе? Варшаве — хорошим воспитанием, тщательным образованием, умением вести себя в обществе, овладением фортепьянной игрой и композиторским ремеслом, идеей национального искусства, черпающего из духа местного фольклора. Вене — стилистическим образцом, отвечающим вкусам публики, которая жаждет передохнуть после ригористического искусства старых мастеров. Парижу (где ему идет в плюс, что он поляк, «сын многострадального народа») — вхождением в артистический большой свет и признанием, которое граничит с обожанием и преклонением.

3. Чем обязан Европе зрелый Шопен? В действительности уже ничем. Он живет жизнью светского человека. Но начиная с Этюдов соч. 10, двух первых Баллад и двух первых Скерцо его искусство уже не переживает никаких влияний, оно отвернулось от сочинений ровесников, закрылось от отголосков мира, разговаривает само с собой.

4. Как Европа пишет о Шопене? Лист в Париже — экзальтированно. В Германии Шуман сначала с восторгом, позже — с растущим замешательством; Мендельсон — с доброжелательным, хотя и не полным пониманием; музыкальный критик Людвиг Рельштаб — со злостью, но забавно: об Этюдах соч. 10 он говорит, что у кого прямые пальцы — тот на них пальцы искривит, а у кого кривые — выровняет; позже его суждения мало-помалу смягчаются, и со временем он специально прибыл в Париж и добивался у Шопена аудиенции. Гнездом мракобесов остается Лондон. В тамошнем «Мьюзикал уорлде» Шопена называют музыкальным нулем, а творчество его характеризуют как какофонию.

5. Понимает ли Европа Шопена? У него самого нет иллюзий: перед смертью он считает (на пальцах!) тех, кто действительно понимает его искусство. Лист? Делакруа? Франшомм? Марцелина Чарторыйская? Фонтана? Но и то ему дьявольски повезло. Его послеваршавские произведения до того экстравагантны, причудливы, что стократ были бы вправе признать их плодами безумца. На подмогу приходит романтическая мода. Она ценит всё темное. И чем темнее, тем большая там таится глубина. И вот, хоть и не совсем понимая, в Париже его любят.

6. Чему Европа сумела научиться у Шопена? Немногому. У Шопена-пианиста были ученики. Но у композитора учеников не было. Он не породил продолжателей. Линия «Моцарт — Гуммель — молодой Шопен» заканчивается на зрелом Шопене. Шуман находит свое продолжение в Брамсе. От Вебера через Листа и Берлиоза дорога ведет к Вагнеру, Малеру, Рихарду Штраусу. Шопен — инакий. Он пишет музыку революционную, пророческую, но слишком индивидуальную, особливую, чтобы из нее можно было почерпнуть образец. Мазурочные эпигоны в Польше пробовали — с ничтожным результатом.

Шопен выпорхнул из Европы. И улетел.