Смешение языков

 

                    Смешение языков, украинского, польского, русского.

                    Всеобщая молитва по-польски, псалом по-украински,

                    по-русски кредо. Рыжий парень, паулин,

                    с искрами радости в горящих раскрывшейся жизнью глазах,

                    воздевает руки в храме,

                    что ещё недавно был музеем атеизма.

                    Начало XXI века. Каменец-Подольский отдыхает,

                    окутанный дымкой седого известняка и небом

                    прозрачного тосканского цвета. Ленивый, разогретый живым

                    сиянием Смотрич не хочет нести свои воды к Днестру,

                    он парит зеленоватым облаком над ищущей тени

                    кобылой и жеребёнком.

                    Бедные люди за длинным столом делят сладкую булку.

                    Среди них на почётном месте — дни, о которых им не хочется помнить.

                    Бедные люди и их задумчивые дети со взрослыми лицами.

                    Сегодня они просили о многом. О здравии Юзефы,

                    о счастье Ирины и Григория.

                    А ещё молились о возвращении Франции, Первой Дочери,

                    к Римской Матери. Прежде чем проститься, они благодарят

                    за совместное пение и бережно собирают крошки.

 

 

                    * * *

 

                    В аду и в небе жёсткие, серые дороги,

                    сожжённые рукописи, прах развеянных слов.

 

                    Во сне и в молчании нет ни тайны,

                    ни письмён, толпа молча ждёт.

 

                    В крови и в молитве любовное забытьё,

                    непрестанное ожидание, замкнутое время.

 

                    В глубине и в изгнании, на дальней земле,

                    нагие фигуры осуждённых на вечные муки мерцают, как города.

 

 

                    Чернозём

                                                            М.В.

 

                    Во время паломничества их любовь питали недвижные воды

                    Днестра, этой реки без истоков и устья, реки без границ

                    в пограничной стране, открытой, как низовая мгла,

                    лежащая в топкой пойме.

                    Цвета питали их сердца, проникали в их кожу,

                    слюну, желудки и печень:

                    сине-зелёный космос равнины вокруг Подгорцев, стадо гусей,

                    коринфские колонны, вырастающие в лугах среди

                    покосившихся лачуг,

                    червонно-золотое григорианское пение гниющего мусора и щебня

                    заполнившее до свода доминиканские кельи

                    в белом, словно дух Гамлета, Каменце-Подольском.

                    Серело, забыв о своём дыхании, пространство,

                    которого не охватит ни строфа поэта-пророка, ни молитва,

                    ни проклятье,

                    бессильно чернели бесконечные

                    голодные нивы несжатого ячменя и ржи,

                    в темноте смутно маячил выцветший силуэт мужчины,

                    влекущего через пустошь порожнюю деревянную тачку.

                    А над сердечной излучиной горизонта

                    сверкал всеми красками поднебесный хоровод

                    бессмертных детей

                    Волыни и Подолья,

                    танцующих в компании жаворонков, кузнечиков и шмелей.

 

 

                    Туманы, жнивьё

 

                    Землю, вне всяких сомнений плоскую,

                    ограничивает лишь малиновая киноварь заиндевелых облаков

                    да отдалённая литания океана.

                    Поезд бездвижно застыл среди невнятного пения

                    молодых лесов Мазовии.

                    В его замерших недрах колеблются только веки

                    спящей женщины. Ни миндальные ладони, ни прозрачная кожа

                    не могут заслонить сердца нерождённых детей,

                    которые плотно заполняют её тело.

                    Я просыпаюсь с сердечной болью моих детей.

                    Вокруг монотонное дыхание пассажиров. Их восковые фигуры

                    тускнеют, маячат в коридорах, в купе, исчезают

                    в тени рядом с железнодорожной насыпью.

                    Мы никогда не поедем дальше,

                    ни в город В., ни куда-то ещё.

                    Поезд заносит — серым снегом? песком?

                    Земля померкла, покрылась дрожащим пеплом.

                    Исступлённо, яростно она обрушивается вглубь себя,

                    превращаясь в ветер, в глухой свист

                    проводов высокого напряжения, в сон тяжёлого

                    дыма, в рыданье запертых вокзалов.

 

 

                    Да, я чужой

 

                    Рука палача на миг застынет,

                    тюрьмы превратятся в санатории,

                    зоны в заповедники,

                    сдвинутся на миг границы государств,

                    вернутся народы на реки свои,

                    города поменяют названия,

                    конституции — текст,

                    люди — имена и лица,

                    языки — поэтов,

 

                    солдаты на миг вонзят карабины штыками в землю,

                    полицейские выйдут на демонстрацию против насилия,

                    слезоточивый газ рассеется,

                    поднимется железный занавес,

                    — чтоб в этот миг ослепительной тишины

                    ты мог окинуть взглядом всю свою жизнь,

                    короткую, честную жизнь — затяжной

                    выстрел

                    в затылок.